Стайка маленьких лягушат резвилась на тротуаре, покинув черноту газонов. Я сбился с шага, пересекая нежданное препятствие, а они, не обращая внимания на полуночного Гулливера, продолжали подлунные резвости.
Лампочка, тлеющая вполнакала, помогла попасть ключом в скважину. Скинув туфли, во тьме я пробрался в свою комнату, боясь потревожить густую тишину. Забиться под одеяло и замереть. Тихое оцепенение жука-притворяшки. Я очень мертвый, не трогайте меня, брошенную на пустыре старую, разлагающуюся падаль, источающую миазмы, смертельные для путника, неосторожно оказавшегося рядом.
— Молоко, молоко, кому молоко! — утренний безжалостный крик вместе со свежим ветерком падал из форточки на стол и оттуда разлетался по комнате, отскакивая от стен и увязая в сползшем на пол одеяле.
Голова безвольно каталась по подушке, в одну сторону, в другую, но оторваться от нее не могла.
Откуда-то издалека двигалась моя рука — левая, с часами, двигалась кружным путем, с привалами и отступлениями, во время которых я трижды возвращался в сон, пока не подползла к лицу. Скосив глаза, я увидел ее, запястье с черным ремешком часов, и сразу пожалел, что проснулся. Не из-за времени, четверть восьмого — вздор, ерунда. Перчатка высохшей крови — иное дело.
Я встал у кровати, разглядывая себя. Руки, отдельные пятна — на груди и, зеркало показало — кровь на губах и вокруг рта.
Стигмы? Не надейся.
На подушке, простыне — тоже кровь. Откуда?
Вывод очевиден. Накинув халат, я прошел в спальню хозяйки. Наверное, хозяйки. Ибо в том, что лежало на кровати, распознать Зою Федоровну я не мог.
Я уложил электробритву в футляр, футляр — в чемодан. Что еще осталось в комнате моего? Ничего. Я чист. Последний час прошел не без пользы. Вымыт, выбрит, слегка надушен. Ответработник семидесятых не смог бы придраться.
Свежая рубашка молочной голубизны — в тон лицу. Я пригладил подсыхающие волосы.
— Иду сдаваться. В милицию.
А голос подкачал. Голос выдавал человека, повинного в двух смертях. И, если не сдаться, их будет больше. Много больше.
Чемодан я оставлю здесь. Пусть стоит. Последняя прогулка и без того тяжела.
Девять утра. Крайний срок. Я сам себе его установил.
Нехотя я вышел во двор. Голуби расклевывали оброненный творожный сырок, а рыжая кошка, припадая к земле, подкрадывалась к ним короткими перебежками.
— Кыш, — отогнал я птиц, а кошка, укоризненно мяукнув, стала обнюхивать сырок. Жестокие люди сентиментальны. Начинайте утро с доброго дела. Тимуровскую выучку не выковырять, дождем не смыть.
В какую, собственно, сторону идти? Или туда ведут все дороги?
Томясь, я стоял посреди улицы, отсчитывая десятого прохожего, у которого спрошу путь.
— Петр Иванович! Петр Иванович, доброе утро! Вам куда? — тормознула вишневая «Нива». Старичок-фанат Федор Николаевич зазывно приоткрыл дверцу.
— В тюрьму.
— Шутить изволите. Вы завтракали?
— Нет.
— Как удачно! Не откажите, примите приглашение — давеча на прудах вечерял, карасей набрал отборных и с утра в сметане пожарить решил. Да, кстати, слышали? — он помрачнел.
— Что именно?
— Маньяка поймали. Год в страхе весь город держал. Вчера в гостинице двух женщин убил. Не слышали? По городскому радио сообщили, я как раз рыбу чистил. Да садитесь, садитесь, лучшего завтрака в городе не сыскать, честное слово!
Я покорился. Поймали? Год ловили? Ничего, еще один придет. Поест карасей и придет. Или все-таки случилось невероятное совпадение? Смерть Зои Федоровны тоже на нем?
Не стоит обманываться.
— Видите, совсем рядом живу, — кормилец-доброхот остановился у громадного, в квартал, дома. — Седьмой этаж, седьмое небо.
Лифт, в надписях до потолка, насквозь пропахший русским духом, поднял нас к темному короткому коридору.
— Мои хоромы, — Федор Николаевич поколдовал над замком, — заходите.
Рама стальная, двери — тоже. Крепко живет.
— Самая ценная вещь в квартире, — поймал мой взгляд хозяин. — Сын поставил. Мало ли, говорит, на всякий случай, — он провел меня в комнату. — Я мигом.
Обеденный стол, шесть стульев, «стенка», отечественный телевизор, палас на полу. И все равно — не живут здесь. Запах не тот. Засохший кактус у окна — подтверждение. Некоторые по наивности считают кактусы неприхотливыми растениями. Я потрогал его колючки, ломкие, неживые.
— Конспиративная квартира, — разъяснил хозяин.
Я обернулся. Он стоял в проеме, держа в руке пистолет с несуразной дулей на конце ствола.
— Отойдите от окна, там дует. На стульчике устраивайтесь, — он прикрыл дверь в прихожую.
— А караси? Караси-то будут? — стол гладкий, пустой, ни пепельницы, ни вазы. Зачесалось горло, раздраженное после бритья.
— Караси? Увы, смета не предусматривает. После как-нибудь, — он вздохнул с сожалением.
— Тогда я пошел, — мне и вправду стало обидно. Рыбки пожалели.
— Полноте, Петр Иванович! Не притворяйтесь, что не понимаете, вам не идет.
— Чего притворяться? Не понимаю, совершенно не понимаю. Глуп, видно.
