Она не знала, кто такие Чистильщики, но Виктор понимал, что эта девушка достаточно сообразительна, чтобы понять, что здесь таковым можно назвать разве что Гидеона. А Гидеон был слишком горд и важен, чтобы убивать Корвусов своими руками.
-Вы хотите, чтобы я ждала? Откуда мне знать, сколько мне придется прождать в этот раз? Сколько мне еще терпеть?
-Немного, - перебил девушку Двойка посохов, - Ты даже не представляешь, как быстро сейчас начнут развиваться события.
Гадатель нервно ухмыльнулся. Это была странная улыбка, какая-то механическая и нежеланная. Виктору было жутко - слова карты как эхо несколько раз прокрутились у него в голове, и с каждой минутой ему становилось еще страшнее.
Совсем скоро что-то произойдет. Что же? Переход в другой мир? Виктору стоило бы и об этом спросить карты, но не сейчас.
Лишь бы не напугать еще и Юнону.
Юнона снова облизнула пересохшие губы, и Виктор тут же вспомнил, что ей дают лишь стакан воды в день, и ужаснулся. У него тут же тоже пересохло в горле, стало больно глотать и говорить.
Превозмогая жажду, Юнона открыла рот, собираясь сказать что-то еще, но ее окликнул охранник:
-Эй ты, ворона! С кем ты разговариваешь? Молишься своему Принцу-Ворону? Думаешь, это поможет? - он заклокотал, видимо смеясь, запрокинув голову, и постучал по решетке краем своего клинка, прежде чем отойти к стене.
-Сколько ты уже не спишь? - спросил Виктор.
-Два дня. Завтра Гидеон будет снова просить меня признаться, а потом... я не знаю, что будет.
-Я сделаю все, что могу, чтобы успеть вовремя, Юнона, - Гадатель хотел добавить что-то еще, но Двойка посохов молча отвернулся от Юноны, кинув напоследок:
-Вы сможете поговорить еще. Но не сегодня.
И он ушел, оставив Юнону одну. Виктор продолжал смотреть ему вслед, пока Двойка посохов снова не уперся спиной в свою стену, а картинка вновь не застыла.
Кончики пальцев у Гадателя покалывало, они, будто онемели, словно он только что вернулся с морозной улицы, но упадка сил он вовсе не чувствовал. Похоже, чудодейственный отвар Джека и вправду восстанавливал все утраченные ранее силы. Наверняка не навсегда, но пока Виктору становился все лучше и лучше. Он был уверен, что со временем все станет как прежде, как тогда, два года назад, когда он только-только заболел.
И он сможет спасти Юнону.
Однако сначала ему нужно немного набраться энергии. Пока Юнона еще в состоянии ждать, он должен стать как можно сильнее, чтобы ни в коем случае не подвести ее, оказавшись рядом.
Виктор завернул карты в лоскут ткани и убрал под подушку.
Наверное, вечером к нему должна будет прийти Анна. Она попросит его отдать ей карты, но Гадатель ни в коем случае не согласится. Лишить его карт, главного рабочего инструмента, было бы жестокостью, сравнимой с отрубанием рук. Без них Виктор чувствовал себя одиноким и неполноценным. Пожалуй, лишь Грейс он доверил бы их всецело.
Но не сейчас.
Вопреки ожиданиям Виктора, Анна не только не попросила его вернуть ей его же собственные карты, но даже не стала говорить о пропаже Иерониму и Грейс. Когда Гадатель остался с ней наедине, он поинтересовался причиной такого поступка, и Анна равнодушно пожав плечами, ответила: "Я просто надеюсь, ты знаешь, что делаешь".
Виктор выдержал постельный режим всего три дня, да и то, уже на третий начал вставать и шататься по дому бледной тенью, как это часто бывает со смертельно больными людьми. Ему хотелось двигаться дальше. Участвовать в разговорах Грейс, Иеронима и Пола, но он по-прежнему был прикован к дому, его не выпускали за порог, а порой не подпускали даже к открытым окнам.
Джек все еще не появлялся. Виктор прекрасно понимал, что Крысолов затаился и выжидает. Наверняка, он уже в городе, и ищет встречи с Гадателем.
Со временем Виктору становилось лучше. Даже его постоянные попытки увидеть, что происходит с Юноной, почти не влияли на его восстановление после долгой "смерти". С каждым потраченным на безделье часом ему все больше не терпелось приступить, наконец, к работе, и помочь своей ученице.
За три дня, что Виктор почти не вставал с постели, в мире Юноны прошло почти три недели. За это время Гидеон успел отменить свой приказ о лишении сна, решив запереть её в тесной холодной камере без окон и всего с одной дверью, железной и тяжелой. Девушка могла лишь сидеть там, согнув ноги, не видя света и не слыша людей на улицах. Утром и вечером через окошко в двери ей передавали корку хлеба и стакан вина, но девушка, казалось, уже почти разучилась чувствовать голод.
Виктору было страшно. Любой другой человек на месте Юноны давно бы погиб от пережитых мучений, голода и усталости, а если бы и выжил, то наверняка бы лишился веры в любого Бога. Но Юнона была непреклонна. Девушка осунулась и похудела еще больше, но не позволяла никаким болезням сломить свой дух и, тем более, не молила о смерти.
