Короче, на обратном пути в парк Лафает я поделился с полковником Нортом своими тревогами на счет летенанта Дэна и Ванды: нельзя же их вот так бросить. А у полковника уже план созрел касательно Дэна: типо, определить его «под набледение» в госпиталь «Уолтера Рида». Полковник сказал — полковник сделал: подкатила «скорая» и умчала летенанта Дэна.
А Ванду, говорит полковник Норт, временно разместим в Нацианальном зоопарке.
— Она будет числиться как «экспонат Б», — говорит он, — запомни на тот случай, если нас посадят.
— А за что, — спрашиваю, — нас могут посадить?
— От тюрьмы да от сумы не зарекайся, — говорит полковник.
Сказал я полковнику и о том, что перед командировкой на другой конец света мне по зарез нужно повидаца с Форрестом-младшим, и получил совет воспользоваца президенцким самолетом, так как, по выражению полковника, «этот рохля» сам в ближающее время никуда лететь не собираеца.
Прибыть в Мобайл президенцким самолетом или обычным рейсом — это две большие разницы. В аэропорт пригнали духовой оркестр, подали для меня лимузин, и я подкатил к дому миссис Каррен на глазах у огроменной толпы, которая заполонила весь ее двор. Выходит мне на встречу миссис Каррен, а Форрест-младший, вижу, прячеца за раздвижными дверями, затянутыми антикомариной сеткой, кабудто не желает меня видеть. Вошли мы в дом, и я понял, что так оно и есть.
— Я тебе говорил, — спрашивает он с места в курьер, — что нужно как минимум дважды в сутки проверять клапан давления?
— Ну да, — подтвердил я. — И был, конечно, прав.
— Кто бы сомневался. Мы могли стать миллионерами. А теперь, наверно, разорились. И все из-за тебя.
— Близко к тому, сын, — признал я.
— Не говори мне «сын». Никогда. Я тебе не сын.
— Да я только хотел…
— Мне дела нет, хотел ты или не хотел. Зайти проверить клапан: что может быть проще? А теперь полюбуйся, что ты наделал.
— Форрест, малыш, я и сам пережеваю, но этим ничего не исправишь. Что было, то прошло, меня другие дела ждут.
— Какие — армейские? Не зря же ты в военной форме явился.
— Да, типо того. Я ведь воевал, как тебе извесно.
— Только с твоих слов.
— И должен выполнить одно поручение полковника Норта. Он обратился не к кому попало, а ко мне — значит, ничего не попишешь, надо соглашаца.
— Как я понимаю, выбора у тебя нет: все остальное ты уже испоганил.
Повернулся ко мне спиной и, гляжу, поднял кулачок — глаза утирает. Очень больно мне было такое видеть: якобо он меня стыдица. И, как я понимаю, не зря, посколько на сей раз облажался я капитально.
— А какая судьба, — спрашивает, — постигла Ванду? Не иначе как ты ее продал на мясо.
— Скажешь тоже! Она прожевает в Вашингтоне, в Нацианальном зоопарке.
— То есть выставлена на посмеяние всему свету, да?
— Да нет же. Благодаря полковника, она будет там на особом положении.
— Ну-ну, — говорит он. — Могу себе представить.
Вот так мы и поговорили. Малыш Форрест был, мягко говоря, не рад моему приезду, а я и вовсе пал духом. И только одно в самую последнюю минуту меня не много утешило.
— А кстати, — спросил Форрест, когда я уже стоял в дверях, — на что это было похоже, когда говнохранилище взорвалось?
— Видок был — будьте-нате, — ответил я.
— Да уж, — говорит, — представляю.
Тут мне показалось, хотя точно не скажу, что на лице у него промелькнуло подобье улыбки.
И отправились мы в Иран.
Прибыли в какой-то мегаполюс: поверх зданий тут и там красуюца такие набалдажники, как, типо, репки хвостами кверху, мужики смотрят гроздно, обрядившись в черные халаты и в шапки на подобие корзин.
А того, что с виду самый суровый, звали, как выеснилось, Аятолай.
Глядит зверем, хмурица — я бы по доброй воле нипочем с таким знакомство не свел.
Полковник Норт мне шепчет:
— Не забывай, Гамп: тактично и дипломатично. Остальное не важно!
Протягивает он пять, чтобы с Аятолаем поздороваца, а тот сложил руки, полковника глазами сверлит и помалкивает.
Оборачиваясь ко мне, полковник Норт цедит:
— Вот скотина. Что он себе позволяет: впервые в жизни кто-то отказался пожать мне руку.
За спиной у Аятолая стоят два тела хранителя, вроде как в мешковатых подгузниках, с саблями на боку, и один говорит:
— Не называйте Источник Подражания «скотиной». Он может догадаца, что это значит, и прикажет отрубить вам головы.
И сдаеца мне, это не пустая угроза.
Короче, решил я, так сказать, растопить лед и спрашиваю этого Аятолая: почему, дескать, он так гневаеца, хмурица и злица?
— Да потому, — отвечает он, — что я трицать лет пытаюсь возглавить Всемирный совет церквей, но мерзавцы-безбожники даже близко меня не подпускают!
И еще добавил: кто на свете более предан церкви, нежели Аятолай?
— Стоит ли из-за этого парица? — говорю ему, а он такой: я, дескать, человек достойный и обсирать себя не позволю, а эти говнюки, которые засели в Совете церквей, — они вобще кто такие? Я, говорит, не какое-нибудь фуфло, я — Аятолай Ирана, заруби себе на носу, тупица.
— Одну минуточку! — возмутился полковник Норт. — Мой сопровождающий, Форрест, допустим, умом не блещет, но это не дает вам права его оскорблять.
