И Гана с воодушевлением взялась за учебу, твердо решив закончить училище на отлично, чтобы убедить маму и саму себя, что мечтает стать учительницей и учить детей чешской истории и языку, прививать им любовь к чешской литературе, что можно делать, само собой, только тут. Наверняка мама сама тогда признает, что не стоит перечеркивать такие усилия и мечты из-за каких-то туманных тревог и лишних переездов.
Но мало-помалу и в Ганину душу стала закрадываться мысль, что мамины страхи не так уж и преувеличены, как ей хотелось бы. Не только Эльза Гелерова пыталась найти возможность эмигрировать. Гана не могла не заметить, что для еврейских беженцев Чехословакия была только перевалочным пунктом, как и в первую волну эмиграции из нацистской Германии. Она видела, как беженцы нервничают и стремятся поскорее уехать как можно дальше, чувствовала их страх и желание оказаться со своими преследователями по разные стороны океана или хотя бы моря.
Выдача виз затягивалась, ходили слухи о введении квот на прием беженцев в заморских странах, а Эльза Гелерова все еще ждала письма от брата и размышляла, стоит ли начать искать арендатора для дома уже сейчас или подождать, пока и если будет рассмотрено ее ходатайство о паспортах и визах.
В июне письмо от дяди Рудольфа наконец дошло. К тому времени Гана уже стала успешной выпускницей педагогического училища и пережила еще один неприятный разговор — точнее даже ссору — с матерью.
— Ну теперь, раз экзамены позади, можешь наконец заняться английским, — сказала Эльза. Гана принесла домой аттестат с отличием и заслуженно им гордилась, а значит, ожидала хоть словечко похвалы. Но ее мать привыкла к хорошим оценкам, к тому же ее волновали более важные дела, так что она только пробежала глазами аттестат и вместо того, чтобы похвалить, выдала очередное распоряжение. Наверняка это Гане показалось несправедливым и суровым.
— Но мама, зачем мне английский? Ты же сама настаивала, чтобы я пошла в педагогическое училище. И всегда говорила, что учительница — для меня самая подходящая профессия, а теперь хочешь увезти меня отсюда. Тебе так не нравится Ярослав?
— Да нет мне дела до этого твоего Ярослава, хотя не особо он мне по вкусу, и я совсем не уверена, что он тебе подходит, — ответила Эльза пока еще миролюбивым тоном. Аттестат у Ганы был блестящим, не поспоришь, и в обычной жизни она бы очень радовалась. — Но мне не нравится этот неугомонный Гитлер, который сидит в своем Берлине и совсем распоясался.
— Ты хочешь сказать, что я зря промучилась четыре года?
— Образование никогда не бывает зря.
— В Англии я не смогу быть учительницей, я училась в чешском училище.
— Английский ты быстро выучишь. Можешь начинать прямо сейчас.
— Я ни в какую Англию не поеду.
— Поедешь, — Эльза повысила голос. — Что ты тут без нас будешь делать?
— Выйду замуж.
— Твой солдатик тебе уже сделал предложение? — Она помолчала. — Не сделал и не сделает. Он ищет невесту с приданым, а у тебя, девочка, его не будет!
Гана повернулась спиной и униженно выбежала с кухни. Самое ужасное, что мама права, Ярослав пока что ни словом не обмолвился о браке. Они встречались все реже, потому что он был вечно занят в казарме и часто ездил на учения. Он тоже постоянно твердил, что ситуация в стране ужасная, и Гане порой казалось, будто он пытается ей внушить, что эмиграция в Англию — лучший выход из положения. Как-то она даже спросила напрямую, хочет ли он, чтобы она уехала, но Ярослав ушел от ответа и только повторил, что желает для нее самого лучшего, совсем как мать.
А Гана знала, что для нее самое лучшее. Лучше всего остаться с Ярославом и верить, что они будут счастливы вместе.
Тонкий белый конверт от Рудольфа из Англии с одной-единственной экзотической маркой и множеством квадратных и круглых печатей пришел весь помятый и с загнутым уголком, словно ему пришлось с боем добиваться своего права быть доставленным адресату. Эльза нетерпеливо надорвала конверт с короткой стороны, вытащила сложенный лист бумаги и начала читать.
Тон письма Эльзу напугал.
