Эльза была совсем сбита с толку. Брат торопит ее и одновременно советует продать дом. А это не так быстро. Изначально они обсуждали, что дом она сдаст с тем, чтобы арендаторы отправляли ей деньги в их временное пристанище, а когда все вернется на круги своя — должно же это когда-нибудь произойти, — им будет куда вернуться. Брат зовет ее ехать в Англию, но сам же рассказывает, что там беженцам не очень-то рады. Зачем он упоминает другие страны? Как вариант на будущее, или намекает на то, чтобы она попробовала достать визы сразу туда? Он пишет, чтобы она привозила родителей и тут же напоминает, что они стареют… будто не знает, что они ни за что не покинут Нови-Йичин. Похоже, он очень за них за всех беспокоится.
Эльза снова пробежала глазами письмо, но ничего нового в нем не нашла. И только неровные и непослушные буквы, явно написанные в спешке, не такие, как в других письмах Рудольфа, свидетельствовали о его волнении.
На следующий же день Эльза оставила Гану присматривать за лавкой, а сама отправилась в Нови-Йичин передать родителям просьбу брата. Как она и ожидала, они и слышать не хотели об эмиграции.
— Но вы поезжайте к Рудольфу, как только будет возможность, — сказал отец, и мать согласно кивала. — И не мешкайте. Можно сделать доверенность на продажу дома, чтобы вы могли уехать сразу, как получите документы. А деньги я потом тебе вышлю вслед.
Эльза не рассчитывала на то, что родители будут готовы покинуть страну, в которой родились и прожили всю жизнь, но то, что они вместо того, чтобы отговаривать ее уезжать, наоборот, советуют поспешить, поразило ее.
— Нет, в этом нет необходимости, — сказала она. — Бог весть, сколько мы будем ждать виз, а я еще не нашла ни одного покупателя. Думаю, что раньше осени мы точно не уедем.
— Подумай об этом, — настаивал отец. — Если тебе нужны деньги на дорогу, мы тебе дадим.
Уходя, она заметила нарисованную мелом свастику на стене дома напротив, и все поняла. Она взглянула на отца, который провожал ее до выхода. Он кивнул.
— Такое безобразие по всему городу. Ты же знаешь, тут много немцев, они все теперь как с ума посходили и хотят в рейх. Вчера вечером они ходили по улицам, кричали и пели. Это было ужасно. — Он сглотнул. — Мама плакала.
Последние слова напугали Эльзу сильнее всего. Она не раз видела, как мать сетует, возводит руки к небу и произносит молитвы. Слышала, как она стенает и театрально рвет на себе волосы и одежду. Но никогда не видела, чтобы она просто плакала.
Эльза вдруг увидела отца другими глазами. В годы ее детства они были не очень близки. Между ними стояла хоть и невидимая, но непреодолимая стена, выстроенная на обычаях и традиционном воспитании. Она делала невозможным непринужденный разговор между ними, а уж тем более ласку или объятия. Отец был отцом, кормильцем семьи, человеком, который обеспечивал свою жену и детей. Мужчина, благодаря которому его жена могла радоваться жизни, стенать и сетовать на горести, которые являются неотъемлемой ее частью. Но до сих пор ему не приходилось смотреть на слезы бессилия и страха, которые он не в силах высушить.
Бруно Вайс каждое утро уходил на службу, а вечером возвращался, садился во главе стола за кошерный ужин, который готовила жена Грета, а потом погружался в чтение своих книг. С детьми он разговаривал редко, и то только делая замечание или напоминая о невыполненной обязанности. Он читал молитвы своих предков и соблюдал старые обычаи, потому что так делали его родители, соседи и друзья. Он с младенчества носил кипу, а другую жизнь не мог и не хотел даже представить.
Он был частью Эльзиной жизни и все детство был для нее человеком, благодаря которому она чувствовала себя в безопасности.
Только после собственной свадьбы, когда они с мужем отвернулись от веры, она поняла, что отец ее любит. В отличие от матери, он не сказал ни слова упрека, не бросал никаких страшных угроз и своим молчанием дал понять, что, хоть и остается при своем мнении, признает ее право на свободный выбор. Отец не изводил Эльзу укора ми, и это лучше доказывало отцовскую любовь, чем он мог выразить словами.
Теперь он стоял рядом и выглядел потерянным. Он больше не понимал мир, в котором прожил семьдесят лет, не узнавал город, по улицам которого ходил каждый день, боялся соседей, которые отводили взгляд при встрече или — еще того хуже, — не здороваясь и не улыбаясь, нагло таращились на него, как на бродячего пса.
— Может, вам все-таки лучше уехать с нами? — сказала Эльза.
Отец покачал головой.
— Не беспокойся. Что нам, старикам, сделают? Мы уж как-нибудь тут доживем. Но для твоих детей здесь нет никакого будущего. — Он протянул ей сумку. — Ты не забыла ватрушки, которые тебе мама собрала с собой?
На повороте Эльза обернулась и оглядела улицу, на которой когда-то играла. И хотя стояло лето, но при виде исписанных стен холодок пробежал у нее по спине.
