Летом тридцать восьмого года Эльза Гелерова навещала Карасеков очень часто. Хоть она и уверяла, что ходит поболтать с пани Людмилой и посоветоваться, но на самом деле за разговорами без устали подметала и убирала, потому что пани Людмила уже не могла без посторонней помощи даже встать с кресла.
Раз в неделю приходила домработница, а грязное белье забирала пани Зиткова, которая за небольшую плату стирала для хозяек побогаче, чтобы им не приходилось губить свои нежные руки в корыте. Обратно она приносила благоухающие, выглаженные и аккуратно сложенные стопки, и пани Людмила каждый раз, расплачиваясь с утомившейся за день прачкой, с завистью думала, как бы ей хотелось сейчас самой сгорбиться над стиральной доской. Она тихонько вздыхала, благодарила и хвалила работу пани Зитковой, хотя и считала, что не стоит так сильно крахмалить простыни, а то они царапают кожу.
Болезнь прогрессировала, и Людмиле все тяжелее было утром и вечером спускаться и подниматься по крутой лестнице, так что она навсегда обосновалась на кухне. Она уже еле волочила ноги и большую часть времени проводила в кресле у окна с видом на узкую улочку, слушала гул реки и шелест листьев в кронах деревьев, а спать ложилась
Летом тридцать восьмого года Эльза стала брать с собой к Карасекам и Гану, а к концу лета часто посылала ее одну помогать пани Людмиле.
Гана не любила туда ходить. Помогать больной пани Людмиле по хозяйству ей было несложно: какая разница — раскладывать товар в писчебумажной лавке или мести пол на кухне у Карасеков. Пусть она уже выучилась на учительницу, но заявку на работу в школе не подавала. Мама Эльза этого не требовала, учитывая эмиграцию в Англию, а Гана и не перечила, поскольку из-за Ярослава не хотела связывать себя обязательствами.
С Ярославом они встречались все реже, и держался он все более отстраненно. Гана приписывала его дурное расположение тревогам и беспокойствам. Ведь ему приходилось нелегко, и говорил он только о том, что его, наверное, скоро переведут. Он пока сам не знал куда, поэтому Гана не хотела привязываться к работе, чтобы поехать с ним.
Она, конечно, огорчилась, когда он заявил, что какое-то время не сможет с ней видеться и, учитывая напряженную ситуацию в стране и угрозу военных действий, вероятно не сможет оповестить ее о месте своего пребывания. Но решила, что как будущая жена военного должна привыкать к таким невзгодам.
И все-таки собралась с духом и на последнем свидании спросила в лоб:
— Ты вообще хочешь на мне жениться, или я в тебе ошиблась? Мама говорит, что тебе главное мое приданое. Скажи правду. Если не хочешь, я уеду с нашими в Англию и оставлю тебя в покое.
— Конечно, я хочу на тебе жениться, — выпалил Ярослав. Разве мог он ответить «нет», даже если хотел? Ведь она его прямо в глаза обвинила во лжи. Упрекнула, что он водит ее за нос. Какая ерунда. Он всегда считал себя честным человеком и хотел, чтобы окружающие тоже так думали. Как она осмеливается в нем сомневаться? Его трясло от гнева, но он подавил свои чувства.
— Просто сейчас неподходящий момент, чтобы говорить о свадьбе. Разве ты не видишь, какие тяжелые времена настали? Нельзя думать только о себе. Но тебе нечего беспокоиться, я о тебе позабочусь, обещаю.
Поэтому Гана даже не подозревала, что в тот же вечер, возвращаясь на поезде в казарму в Границе, он решил, что лучше всего никогда больше с Ганой не видеться.
Во время визитов к Карасекам — если вообще можно часы, проведенные за уборкой и готовкой, называть визитами — Гану пугали две вещи: Людмилина болезнь и враждебные взгляды Карела.
Гана была молодой и здоровой, и вид дряхлеющей Людмилы производил на нее удручающее впечатление: ею овладевал не страх за больную женщину, а ужас от неумолимости времени и опасения за собственное будущее. Людмила Караскова была для нее неприятным примером того, что может случиться с людьми. Напоминанием, что в жизни существуют такие вещи, как старость, болезнь, отчаяние и бессилие. Речь Людмилы становилась все менее внятной, язык переставал ее слушаться, и порой случалось, что слова так не и не слетали с губ, а застревали где-то в горле. В результате получался странный звук — не то всхлип, не то лай, — и Гана не знала, как на него реагировать.
Сделать вид, что она понимает, или переспросить и снова мучиться, ожидая, когда у дрожащей старухи получится сказать, чего она от нее хочет? В такие минуты Гана злилась на больную за то, что та ставит ее в такое неловкое положение.
