Ганг — это священная для любого индийца река. Каждый из них хотя бы раз в жизни совершает в ней омовение, смывая грехи и очищая душу. Ганга — это имя девушки, родившейся у истоков священной реки. Она полюбила городского юношу, но завистливые и жадные люди попытались завалить камнями и забросать грязью прозрачный ручей ее любви.В романе «Три брата» изображена жизнь трех братьев, которые волею судеб были разлучены. После женитьбы старшего брата двое младших сбежали из дома. Все трое встретились спустя двенадцать лет в зале суда, когда один из них, Говинд, обвинялся в убийстве, которого не совершал.Любовь, доброта, жертвенность, упорство в достижении цели, реализация своей личности объединяет всех троих братьев, разных по характеру, против алчности, несправедливости, подлости и злодеяний.События остросюжетного романа происходят на фоне пестрой жизни индийского мегаполиса Бомбея.
старик прошептал древние слова гимна в честь великой реки и, сняв разбитые башмаки, пошел к воде.
Сердце его стучало, как в дни далекой молодости. Он думал, что оно уже не сможет биться так сильно и радостно, как бывало в самые счастливые минуты — во время свадьбы, когда молодая жена подняла на него впервые свои чудесные глаза; после рождения первенца; в день, когда они вошли в собственный крошечный домишко у подножия горы… И вот теперь его старое сердце снова радостно колотится в груди, предчувствуя исполнение своего заветного желания.
Он пришел сюда с Юга, преодолев тысячи километров раскаленных солнцем дорог, ночуя под деревьями, прося милостыню, работая, когда кому-нибудь приходило в голову доверить работу такому ветхому старцу… Он грыз сухие лепешки, когда они были, или голодал, не замечая этого и упорно двигаясь — шаг за шагом — к своей цели — увидеть великую реку, поклониться ей и умереть на ее берегу, если будет на то воля Божья.
У самой кромки старик остановился, прислушиваясь к тому, о чем толковал двум упитанным иностранцам индус в белом тюрбане.
— Ганг — святыня нашего народа. Он — одна из главных составляющих нашей культуры, издревле пропитанной его животворной водой. Не зря мы называем его «Ганга мая» — «Матерь Ганга», именно Матерь! Ганга для нас женского рода, — говорил, все более воодушевляясь, индус важно кивающим гостям. — Прикоснуться к нашему Гангу, испить его воды, совершить в нем омовение при жизни и быть омытым им после смерти — значит, быть очищенным и внутри, и снаружи, причем навечно.
«Все правильно, — подумал старик, — но разве только это? Наш Ганг для нас не только культура, не только вера, не только надежда на спасение. Ганг течет через душу каждого из нас. Ганг — пространство нашей жизни, соединяющее три мира: землю, небо, с которого он спускается к нам, и преисподнюю, во мрак которой он уходит в конце своего пути».
Он закрыл глаза и сделал последний шаг к своей Дасахаре — «смывающей десять грехов». Священные воды приняли его тело, лаская и убаюкивая боль, снимая многолетнюю усталость и даже, померещилось старику, делая его молодым и сильным.
— Хари Вишну! Хари Вишну! — повторял он, черпая воду пригоршнями и поливая ею свою склоненную голову. — Я дошел до тебя, о священный Ганг!
Даже здесь, совсем недалеко от верховьев, вода Ганга была уже не той, что между скалами Гималаев. В нее успели войти со своими подношениями миллионы людей, и теперь в ладонях старика каждый раз оказывались вместе с золотистыми песчинками, поднятыми со дна, кусочки фруктов, лепестки цветов, обрезки цветной бумаги и тканей, волосы — из тех, что были пожертвованы реке пришедшими за очищением женщинами-вдовами.
Рядом с ним в этом довольно глухом и далеком от святых городов и мест паломничества районе Великой Гангской равнины вошло в воду множество людей — крестьян, городских рабочих, солдат, брахманов, больных, даже прокаженных. Великая река не знает покоя ни на одном участке своего течения. Она везде и всегда нужна людям, идущим к ней в любое время дня и ночи, как идут к матери, чтобы на ее груди обрести покой и спасение.
Старик поднес сложенные ковшиком руки ко рту и сделал несколько жадных глотков. Его не мучила жажда, но эта вода, он верил, утолит мучившую его долгие годы потребность в очищении. Велики ли были его грехи — он не мог судить об этом. Он никого не убивал, не грабил, не обманывал, если не считать, конечно, маленьких лукавств и недомолвок, без которых невозможно жить с людьми. Но за ним тянулся, как и за каждым человеком, длинный шлейф мелких, ежедневных, почти незаметных глазу, но накапливающихся проступков, отступлений от Божественного Закона, от прямого пути истинного индуиста в сторону суетливого кипения обывательских страстей, желаний, обид. С этим, наверное, можно жить, но, когда все ближе и ближе подступает тень смерти, каждая ничтожная ложь кажется способной затмить солнце, до небес вырастает чуть пробившийся в душе росток недоброжелательности к кому бы то ни было. Хочется чистоты и мудрости, спокойной мудрости познавшего цену добра и зла, без всяких усилий освободившегося от налипшей за долгую жизнь паутины ненужных связей, фальшивых потребностей, выдуманных обязанностей…
