— Не нужно опасаться, — объяснил он, — что добровольные налоги никто сдавать не будет. Пусть, предположим, кто-то сэкономит и не внесет налог на милицию. Его право. Ведь милиция представляет власть и обслуживает она власть, а не народ. Но если человек попадет в беду, ограбят его, например, или шантажируют, и ему понадобится помощь, она для него окажется платной. Тем более, при всеобщей открытости всем, и плохим людям тоже, будет известно, кто и что оплачивает.
После встречи каждый тепло приобнял Тенгиза. Как будто, прощаются навсегда, подумал он. Реформ, конечно, не будет. Тут нужно давление снизу.
Утром Катя собралась погулять по улице с Бондо. Он уже ловко ходил, но предпочитал бегать. С моря дул влажный ветерок и пахло морской солью. Кружки старинных друзей еще собирались на улицах, но беседовали о своих проблемах менее оживленно, и выглядели не столь элегантно, как прежде. Было тепло, но жара еще не терзала прохожих. Вдруг яркое небо внезапно потемнело, и хлынул ливень. В Колхиде дождик обычно не моросит. С неба на землю без подготовки, всего на несколько минут, обрушиваются реки, и этого обычно достаточно, чтобы ручьи текли уже по мостовой. Однако на этот раз ливень не кончился так быстро, поэтому они задержались под смоковницей, которая раскинула ветви над тротуаром, а сама пряталась за забором. Бондо к ливням привык и показывал матери, что лучше бы выйти под дождь. Внезапно над калиткой показалась пожилая голова, укутанная в платок. Это была подруга Тины, Русико.
— Зачем стоите под моим деревом? Вон, прячьтесь под тем кипарисом. Тут вам не Москва.
— Извини, дорогая. Мы по-русски совсем не говорим, — ответила Катька без малейшего акцента.
— Ты плохая, Русико, — вмешался Бондо. — Скажу на тебя бабушке.
Ливень стих, как будто в небесах закрутили вентиль, и они повернули к дому.
После обеда Катя уложила ребенка и заглянула к Петровичу, прибраться и отвести душу. Стирал и готовил он сам, однако для поддержки чистоты ему всегда не хватало времени.
— Сегодня утром помогал Тине дотащить корзину с рынка, так она, пока я ковылял, слова не проронила, даже, якобы, не слышала, что говорил я. И даже спасибо не сказала, — пожаловался Петрович. — Она, конечно, княжна, но и я не холоп. А как добрались до дома, посоветовала уехать, я здесь, видите ли, чужой. Тебе, говорит, так будет лучше. И не поймешь, сочувствовала или угрожала. А раньше дружили. В день по два раза у нее что-нибудь ломалось. Ты ведь знаешь, Тина и раньше предпочитала своих, но относилась к нашим вполне терпимо, с легкой иронией.
— Ну, не одна Тина так изменилась. Спасибо, что не задевают, молча проходят мимо.
— У Тины всегда был характер. В школе ученики обожали выставлять ее дурочкой.
— А как они до неё добирались? Она же директриса, до нее было далеко, разве что иногда вызывала кого-нибудь из них на ковер? — Беседуя, Катя орудовала шваброй.
— Ну это не сразу, а до того она преподавала русский. Пацанов веселил её акцент, они и диктанты писали, как бы с акцентом. Как слышали, так и писали. Всем классом — одинаково. Кончилось тем, что родители стали жаловаться и её отстранили. Перевели директором. Ты же знаешь, каким крутым был старик Пагава, кто с ним будет связываться?
— Любопытно…
— Однажды сорванцы почти довели её до инфаркта, а я её спас.
— Как спас? Надавал подзатыльников?
— Разрушил их замыслы и немного припугнул заводилу.
— Слушай, Петрович, а ты-то тут причем?
— Тина позвала меня в школу, на помощь. — Он загадочно улыбнулся. — Пойдем, отдохнем в качалке, спешить некуда.
Катя любила его качалку. Петрович построил её из бамбука и повесил на асимметричной подвеске. Поэтому она перемещала туловище не только вперед-назад, но и нежно колебала в поперечном направлении. Укачивала, а не качала. Прихватив виноградный сок, они несколько минут отдыхали. Петрович отложил в сторону костыль и не спешил. Видно было, что в истории есть изюминка. Катя пила сок и ждала. Изабелла прошлого урожая удалась, и напиток из нее получился отменный.
— Дело было поздней осенью, смеркалось рано. Учились в две смены, и во время последних уроков за окном уже было темно. В классе зажигали свет, но сорванцы портили проводку, и Тине приходилось отпускать их по домам. — Петрович знал, что Катя любит истории про электрические цепи. — Наиболее легко было немного открутить лампочку. Об этом догадалась даже Тина и потребовала, чтобы кто-либо залез на стол и лампочку подкрутил. Но все и слышать не хотели, будто бы упасть боялись. Тогда Тина решила залезть на стол сама. — Он весело посмотрел на Катю. — Можешь вообразить Тину на столе? Она тогда тоже худенькой не была. Весь класс лежал.
— Ну, открутить лампочку — это примитив, — пожала плечами Катя.
— Потом они повеселились от души с выключателем света. Отсоединили провода, к одному из них привязали нитку и вывели ее наружу. Стоило дернуть — провода разъединялись, и свет внезапно гас. Момент для отключения света выбирали, когда Тина нацеливалась поставить кому-либо двойку в журнал.
