Едва вступив в должность, он под каким-то мелким предлогом, скорее всего, финансового характера, вызвал к себе для отчета какого-то магистрата, которого Тит Ливий (XXXIII, 46, 3) по аналогии с Римом именует квестором. На самом деле новый суффет метил выше, а именно в судейское сословие — ordo judicum. Квестор, принадлежавший к группировке, враждебной Баркидам, на приглашение не явился. Высокого начальства он нисколько не боялся, потому что знал: отслужив положенный срок, получит пожизненную должность судьи. Тогда Ганнибал приказал арестовать строптивца и созвал народное собрание. Обвинительная речь суффета, направленная в равной мере против оступившегося квестора и против всего судейского сословия вообще, встретила сочувственный отклик аудитории, которая дружно проголосовала за представленный Ганнибалом закон, гласивший, что отныне судьи будут избираться ежегодно, причем ни один из них не сможет занимать должность в течение двух сроков подряд. Если сведения, сообщаемые Титом Ливием, точны, то это означает, что решение подобной важности принималось народным собранием в обход Совета старейшин, иными словами, власть последнего могла распространяться и на представителей высших государственных учреждений. Впрочем, в данном конкретном случае не следует недооценивать личных качеств Ганнибала и переоценивать значение принятой с его подачи реформы, которая хоть и была нацелена против олигархов, на самом деле никаким истинным демократизмом не отличалась (Т. Kotula, 1984). В том, что суффет пытался лишить реальной власти сенат, нет ничего удивительного: именно в сенате засели деятели, — скорее всего, те самые, кто на протяжении последних сорока лет без устали вставлял палки в колеса гнувшим свою политику Баркидам, — их-то Ганнибал и намеревался основательно «потрясти», дабы уменьшить финансовое бремя выплаты контрибуции, лежащее на плечах простых граждан, а то и вовсе освободить от него последних. Вплотную занявшись проверкой финансовой отчетности, он обнаружил огромное количество нарушений и махинаций (главным образом, в сфере земельного налога и морских пошлин), позволявших олигархам наживаться за счет казны. В своей речи перед народным собранием Ганнибал объявил, что один лишь возврат присвоенных сумм в государственный карман даст Карфагену возможность выполнить все свои финансовые обязательства перед Римом, не прибегая к дополнительному налогообложению частных лиц. Он пообещал народу добиться от олигархов возмещения убытков и слово свое, как утверждает Тит Ливий (XXXIII, 47, 2), сдержал. Должно быть, кое-кто из старейшин не раз вспоминал в эти дни, как смеялся над ними Ганнибал в 201 году. Стоит ли говорить, что судьба полководца, посмевшего посягнуть на мошну толстосумов, была отныне предрешена?
После травмы, нанесенной картинным уничтожением военного флота на глазах у всего города, жизнь в Карфагене возвращалась в привычное русло. Справедливости ради следует отметить, что, если не считать самого последнего этапа войны, разрушительным вихрем пронесшейся по окрестностям Утики и областям, лежащим в долине Меджерды, остальная территория Карфагена от этого бедствия, длившегося без малого 20 лет, практически не пострадала. Да и карфагенская армия состояла в основном из африканцев, испанцев, галлов и италиков, частью союзников, частью наемников, так что собственные потери пунийцев на полях сражений тоже не были особенно велики.