Сосила, который чуть не до последнего млел от восхищения, столь неинтересное окончание родов привело в бешенство. Он вскочил с места и закричал:
— Выкиньте заодно и затейника!
И прибавил, выплеснув поток смачных ругательств и обращаясь уже только ко мне:
— Комик должен быть прямодушен, как крестьянин, а тот всегда называет корову коровой, а барана бараном.
Я сам слышу во сне свой пронзительный стон. Кто-то весьма ощутимо трясёт меня.
— Подать моё оружие! — ору я.
Кажется, я различаю Бальтанда, который стоит на коленях надо мной и трясёт за плечи. Я едва верю собственным глазам, но даже сейчас его палец остаётся посредством шнурка соединён с кожаным мешком.
— Пусти меня! — жалобно прошу я. — Подать сюда оружие!
Я изо всей силы зажмуриваюсь: перед самыми глазами у меня дождевым червём извивается кожаный шнурок.
— Спокойно, — шепчет Бальтанд. — Кошмарные сны обычно не сбываются. А сильный испуг иногда даже полезен, кровь будет здоровее. Я же от одного упоминания оружия чуть не заболеваю. Мне начинают мерещиться бунт и резня, кровопролитие и убийство из-за угла. Этакая мешанина из всего сразу! У нас на севере конунги держат своё оружие взаперти, под охраной рабов. Сам понимаешь, из соображений безопасности... Свободный человек может поддаться соблазну вломиться в оружейную, но раб — никогда.
Бальтанд отпускает меня. Избавленный от его рук и кожаного шнурка, я лежу спокойно. Я не понял ни слова из того, что он наговорил. Я ещё сплю. А может, и нет. Рядом со мной кто-то дышит. Это снова Бальтанд.
— Ты не норманн, — шепчу я, осенённый внезапной догадкой. — Ты кельт.
Мне никто не отвечает. Наверное, я всё-таки сплю?
— Ты кельт! — уже громче повторяю я.
— С чего бы это?
— Ты кельтский лазутчик! — кричу я.
— Придержи язык, кончай молоть чепуху.
— Я много раз видел, что ты в задумчивости сосёшь большой палец, — не унимаюсь я. — В точности как кельты. Значит, ты кельт?
Вопрос остаётся без ответа.
— Ты лазутчик и кельт!
Никакого ответа.
— Зачем нужно запихивать палец до самых зубов мудрости? — ворчу я.
— Неужели тебе, учёному писцу, неизвестно даже это?
— Нет... Клянусь палицей Мелькарта, известно!
В палатке тишина и мрак. У нас плохо с маслом и кое с чем ещё. Мне нельзя жечь светильник без надобности, нельзя оставлять зажжённым ночью — если я не пишу. Я побаиваюсь темноты и хотел бы не гасить его на ночь, чтобы, открыв глаза, можно было оглядеться по сторонам. Я вслушиваюсь в малейший шорох. Мне безумно хочется знать, сплю я или бодрствую! Право слово, я бы сейчас собственными руками задушил Сосила. Жажду мести следует утолять. Как же мне себя пробудить и поднять? Пробудившись, можно обнаружить, что вся твоя жизнь — комедия, а сам ты — обыкновенный зубоскал. «Мы созданы из вещества того же,// Что наши сны. И сном окружена // Вся наша маленькая жизнь»[115].
— Пора, мой друг, пора. Пора не пора, идём со двора.
Верный слуга поднимает меня с постели. Он протирает мне лицо и руки сначала мокрой, затем сухой тряпочкой. Поправляет мои одежды. Выводит меня из палатки. Я ни о чём и ни о ком не спрашиваю. Я растворился в воздухе. Я призрак. А окружающий мир — безжизненный мираж. Астер подводит меня к красавцу жеребцу.
— Сегодня ночью я не сомкнул глаз, — запыхавшись, жалуюсь я.
— Да-да, конечно, — отвечает Астер.
— А Бальтанд куда делся?
— Ускакал.
— Ну да!
— Ты бы, хозяин, его видел верхом... потеха! Ганнибал распорядился прислать за ним коня.
— Не поверю, пока не увижу собственными глазами.
— Пришёл солдат, привёл мерина.
— А я даже ничего не слышал!
— Ты очень крепко спал.
