Они вошли внутрь невысокого трехэтажного дома на окраине лагеря, прошли через весь первый этаж, заполненный усердно трудившимися писцами, и поднялись по широкой каменной лестнице. Перед окованной железом дверью Гадзрубал остановился и три раза хлопнул по ней рукой.
Им открыл рослый пун, не снимавший ладони с рукояти короткого меча. Гадзрубал небрежно кивнул ему и провел Антигона в глухую комнату без окон, отделенную от остальных помещений прочной деревянной дверью. Здесь были повсюду беспорядочно разбросаны папирусные свитки и стояли квадратные медные доски, расчерченные на линии, обозначавшие сухопутные и морские границы различных государств. Гадзрубал вынул из маленького шкафчика два кувшина и простые кружки.
— Здесь я храню самые важные сведения. — Он сел на кожаное ложе и разлил вино. — А вообще я уже говорил, что не бывает бесполезных сведений…
— И потому тут у тебя одни пуны? — Кружка в пальцах Антигона предательски дрогнула.
— Да, — Гадзрубал тяжело привалился к стене. — Уж не знаю, сколько среди них людей Ганнона, но лучше пусть за мной следят они, чем… Опять же пойми меня правильно.
— Лучше скажи, как далеко забираются твои лазутчики? И насколько они надежны?
— Как далеко? — Гадзрубал поднял правую бровь, словно удивляясь услышанному. — Достаточно. Я могу, к примеру, сказать тебе, с кем из ливийских вождей и купцов ты беседовал. Или сколько дружественных Риму купцов из Массалии прошлой осенью заключили выгодные сделки в Британии. На каких горных перевалах между Бактрией и Индией господствуют разбойничьи шайки. Сколько в среднем верблюдов в караванах, снующих между Коптосом на Ниле и Береникой на берегу Аравийского моря. И сколько золота ежедневно добывается на тамошних рудниках.
— По-моему, ты что-то утаиваешь. — Мелькнувшая в глазах Гадзрубала тень заставила Антигона насторожиться. — Это имеет отношение ко мне, не так ли?
— Несколько лет назад ты писал Гамилькару, что о каких-то новостях даже знать не желаешь, верно? — пробормотал Гадзрубал. — Он велел мне с пониманием отнестись к твоему пожеланию.
— Теперь я уже так не считаю. — Антигон слегка поморщился, как бы сожалея, что приходится тратить время на пустые объяснения.
— Я знаю, друг мой Тигго. Иначе бы ты не забирался так далеко на юг.
— Что ты знаешь о Тзуниро и Аристоне?
Назвав эти бесконечно дорогие ему имена, он почувствовал, как во рту стало сухо и горько, горло словно перехватила петля, а под лопатку будто кто-то кольнул кинжалом. Антигон сразу постарел, сгорбился и стал похож на большую птицу с подрезанными крыльями. Он не просто безумно любил эту женщину, опалявшую его огненной страстью, он в каком-то смысле просто боготворил ее. К младшему сыну он также привязался всем сердцем, прощал ему все проказы и сейчас ощутил, что эти раны отнюдь не зажили и что никакие путешествия в самые дальние края не способны заставить его забыть о них. Антигон поднял глаза на Гадзрубала, и пун, как бы повинуясь умоляющему взгляду, медленно встал и начал перебирать свитки, поочередно разворачивая их и тут же откладывая в сторону. Наконец он сел, и Антигону показалось, что сердце его каплей полетело куда-то вниз. Голову забил пронзительный звон, резко перехватило дыхание.
— Так вот, — голос пуна звучал нарочито бесстрастно. — Они покинули Гадир на корабле «Побережье Золотой Эллады». У Счастливых островов они пересели на небольшое купеческое судно и доплыли на нем до устья Гира. «Женщина, — говорится в донесении, — явно была душевнобольной. Она никому ничего не рассказывала о себе, но в часы просветления судорожно искала родственников, пока наконец не начала называть дядей чернокожего купца. Смерть постигла ее в тот день, когда караван ее предполагаемого родственника уже собирался отправиться в путь. Мальчика они взяли с собой». Согласно другому донесению, где-то через год один из вождей племени, обитавшего в лесах Ливии, объявил своим наследником мальчика по имени Аристон, в котором он признал сына своей давно пропавшей дочери.
Антигон еще плотнее сжал губы и отвернул побелевшее лицо. Гадзрубал тщательно свернул свиток.
— С тех пор ничего не изменилось, — Гадзрубал положил руки на плечи грека. — Тзуниро умерла от разрыва сердца. Вы оба стали как бы единой душой и плотью и смогли доставить друг другу наивысшее наслаждение. Оно по-прежнему дурманит и туманит ум, Тигго. Но ты должен взять себя в руки, метек.
Гадзрубал с силой привлек Антигона к себе, затем отпустил его и вернулся на ложе.
— И еще кое-что, — горько улыбнулся он, — Если тебя интересует имущество Тзуниро, обратись к раби Ваалиатону.
— К верховному жрецу храма Решефа? — Антигона не покидало ощущение, что уши его забиты чем-то мягким и собственный голос доносится откуда-то издалека.
— Да. Ты, вероятно, опросил всех банкиров и караванщиков, а об Ваалиатоне наверняка даже не вспомнил. А он, между прочим, обладает купеческой хваткой. Его храм получает из южных земель дурманящие травы, пряности, слоновую кость и ароматическое масло. Теперь скажи мне… Аристон… Может, нам похитить его?
