— Да, да! — сказал он, покачивая озабоченно головой, когда узнал от Детмара, по какому поводу фрау Ганнеке покидает Любек, — Да, много ещё найдётся добрых людей, которых высокоумный Виттенборг лишил отцов и супругов, и все они одинаково плачут теперь кровавыми слезами и терпят голод и всякие лишения. Но утешьтесь, моя дорогая фрау Ганнеке, — добавил он, понижая голос и дружелюбно похлопывая маленькую женщину по плечу, — вы скоро получите полное удовлетворение, потому, изволите ли вы видеть всех этих ратсгеров, которые спешат в думу в своих чёрных одеяниях?.. Они все идут туда, чтобы произнести приговор над Иоганном Виттенборгом, и весьма легко может быть, что он и...
Он не окончил своей фразы и весьма выразительным жестом указал себе на шею.
— Господи Боже мой! — печально вздохнула Марика, — если даже и так дурно окончится дело с г-ном бюргмейстером, так какая же мне-то будет польза: мне ведь всё же не вернут моего Ганнеке. Да притом чем же тут виноват г-н Виттенборг, коли датчане его перехитрили? На то была, видно, Божья воля, и мы все должны ей подчиниться.
Сказав эти слова, она коротко, но сердечно простилась с Детмаром, ещё раз поручила его попечениям своего Яна и затем направилась с сыном в гавань.
— Очень недалёкая женщина, — сказал писец вслед уходившей Марике.
— Ну, вот ещё! — заметил Детмар. — Не всем же умными быть. Она по-своему совершенно права, а уж что она честная, славная женщина — это могу заверить.
— Хе, хе, хе! Конечно, и это чего-нибудь стоит! — отозвался Беер, почёсывая кончик своего носа, и, помолчав, вдруг спросил:
— А тот? Мальчуган-то её? У вас, что ли, будет жить?
— Вы это о ком говорите? — отвечал мейстер Детмар.
— О ком? Конечно, о Яне.
— И о нём-то вы изволите отзываться с таким пренебрежением? Уж не потому ли, что отец его простой рыбак? Так не забывайте же, что и все ваши ратсгеры на том нажили свои богатства, что отцы их сельдей ловили!
— Ах, я совсем не то хотел сказать! Вы не так меня поняли... Не сердитесь, пожалуйста, за это на меня, г-н Детмар.
— Что тут толковать! Ганнеке мне — друг; и кто смеет о нём или о его семействе отзываться непочтительно, тот меня оскорбляет!
— Хорошо, хорошо! Так и буду знать и помнить. Только вы уж не сердитесь на меня, дорогой приятель! А то я, право, всё об этом буду думать во время заседания суда да, пожалуй, ещё и ошибок каких-нибудь в протоколе наделаю...
— Ну, да уж ладно, ладно, — сухо отвечал Детмар. — Не смею вас теперь задерживать, потому вам в должность пора. А на прощанье должен вам сказать, что мне было бы очень больно, если бы на долю Виттенборга выпал строгий приговор, потому что это был всё же человек вполне честный и городу нашему доброжелательный.
Беер равнодушно посмотрел по сторонам, вертя в руках свою трость с большим набалдашником, потом раскланялся с Детмаром и вышел из его склада.
— Ишь, какая, подумаешь, важная персона! — бормотал про себя писец, шагая по улице. — Я бы его давно отправил к чёрту, кабы у него не было столько денег да ещё и... — и он не досказал своей мысли и только немного спустя продолжал говорить про себя: — А этот мальчуган поплатится мне за грубость своего хозяина! Погоди, дружок, недолго я тебе дам усидеть в твоём тёплом гнёздышке!
И он ускорил шаги, видя, что уж тюремные сторожа ведут Виттенборга в ратушу.
И действительно, бывший бюргермейстер, закованный в цепи, как опасный преступник, шёл по Гольстенской улице, сопровождаемый толпою черни.
Эта замечательная грубость земного правосудия, которая до некоторой степени внушила народу страсть к кровавым и варварским зрелищам и шла наперекор всякому более утончённому нравственному чувству, составляла характерную особенность средних веков. Уголовные суды вендских городов превосходили бесчеловечной жестокостью своих приговоров все остальные немецкие города, и так как смертная казнь назначалась даже и за весьма незначительные преступления, то должность палача и его помощников оказывалась здесь весьма доходной и прибыльной. Палач и его помощники работали очень усердно и мечом, и топором, вешали, жгли, колесовали, пытали и мучили несчастных преступников на все возможные лады. По старому любекскому обычаю, даже за ничтожное воровство девушка или женщина, совершившая его, закапывалась живьём в землю. Одним словом, в то самое время, когда наступление новой эры сказывалось всюду лучами света, проникавшими во мрак, сказывалось новыми и утешительными явлениями в области литературы и искусства, в торговле и промышленности, — сквозь новую жизнь осязательно и грубо проступала суровая основа диких нравов и варварских обычаев.
Общее собрание городской думы, которому предстояло произнести приговор над Иоганном Виттенборгом, должно было проходить под председательством Варендорпа, назначенного старшим бюргермейстером.
