Уже месяцем позже, в Финляндии, между Поссе и Гапоном произошел следующий диалог. По словам теоретика синдикализма, он стал одним из обстоятельств, подтолкнувших его к разрыву с Гапоном.
Речь шла о «Ларисе Петровне» — о Мильде.
«Она решила пожертвовать собой для народа… — (так передает Поссе слова Гапона). — Она мечтает о подвиге. Я ее подготовляю к убийству Витте… Он самый умный, самый толковый из слуг самодержавия. Он гораздо вреднее полицейской собаки, каким был Плеве».
Поссе шокирован.
«…Но подумайте, ведь, совершая покушение на Витте, Лариса Петровна сама должна почти наверняка погибнуть».
«Ну что же… и погибнет. Все мы погибнем».
«Но ведь вы ее любите?»
«Революция выше личных чувств».
Гапон просил Поссе помочь ему психологически подготовить девушку к подвигу.
«Прямо не надо убеждать, а так постепенно, исподволь. Выясняйте роль Витте в укреплении самодержавия, иллюстрируйте его двуличность… Не надо говорить: „убей“ — это было бы глупо, а можно так сказать „не убей“, чтобы человек пошел и убил».
С точки зрения нормальной, «человеческой», «обывательской», поведение Гапона (в описании Поссе) в самом деле чудовищно. Ну а с точки зрения так называемой революционной этики? Вот Андрей Желябов послал на преступление и гибель любимую женщину… и сам вместе с ней взошел на эшафот. Гапон старался защитить от опасности свою Сашу, беспокоился о ней — ну а Мильда совсем другое дело. Она — сподвижница по борьбе. «Все мы погибнем».
Только вот и в этой жертвенности, и в этом демонизме есть отчетливый оттенок позерства. Гапон не был ни Желябовым, ни Нечаевым, ни Савинковым. Он только хотел быть кем-то из них и по-детски играл роль, которую не мог до конца выдержать. А Мильда не была и не могла быть Софьей Перовской. Если бы Гапон в самом деле хотел подготовить ее для убийства Витте (как будто он чисто технически представлял себе, как такие теракты устраиваются!) — не стал бы он делиться этим с Поссе (зная к тому же его отношение к террору!) и просить у него помощи.
Потом игра закончилась, а с ней и увлечение. Осенью Гапон, уже вернувшийся к Саше, как будто пытается устроить судьбу Мильды, выдать ее замуж за кого-то из своей организации… Связь их явно в прошлом.
Другое дело, что все ружья (да, мы опять о ружьях!) рано или поздно стреляют. И легкое отношение к насилию, усвоенное в революционной среде, и склонность злоупотреблять своим влиянием на других людей — все это потом страшно аукнется и обернется трагедией. Жертвой которой станет, правда, не Мильда, а другой человек.
Но мы отвлеклись. Пока мы — в Стокгольме. Впереди русская граница. У Гапона и Поссе есть один паспорт, болгарский, на имя некоего Футера, и оба, подозревая, что паспорт ненадежный, любезно уступают его друг другу. У Поссе, правда, есть и собственный паспорт, формально «чистый», но пользоваться им при пересечении границы он не хочет. Циллиакус обещает устроить им нелегальную переправу через границу, но все медлит. Покамест приятели и милая дама развлекаются: ходят в рестораны (Гапон заказывает изысканные напитки и вина — «чего сквалыжничать, может, недолго и жить осталось»), в оперу (Гапон смущает своих товарищей, громко прося объяснить ему сюжет: «О чем поет тот долговязый в красном кафтане? А чего вон этот беснуется? Ревнует, что ли?» — и это в тот момент, когда
Почему же Циллиакус тянул время?
Всё по порядку.
Когда стало понятно, что закупленное оружие не умещается на ранее купленные паровые яхты «Сесил» и «Сизн», был куплен 315-тонный пароход «Джон Графтон». Пароход фиктивно перепродали виноторговцу Дикенсону, который, в свою очередь, сдал его в аренду американцу Мортону, при этом «Джон Графтон» был переименован в «Луну» (но это название, более точно отражающее суть дела, ибо и в замысле, и в его осуществлении были явные элементы лунатизма, как-то забылось: в историю пароход вошел под первоначальным именем). Одновременно на имя частной японской фирмы купили еще один пароход, «Фульхам» (тоже переименованный в «Ункай Мару»), который должен был вывезти оружие из Лондона и в море перегрузить его на борт «Луны».
Эта часть плана была благополучно исполнена. Начиная с 28 июля в течение нескольких дней на острове Гернсей груз был перемещен на «Джона Графтона» (будем все-таки называть его так). Туда же подошли яхты — под видом увеселительной прогулки. Правда, с одной из них в Лондоне полиция сняла случайно обнаруженные пулеметы. Потом на корабле сменили команду (на финнов и латышей; капитан — член Латышской СДРП Ян Страутманис) и он вышел в море.
Циллиакус выехал в Копенгаген, надеясь встретить там пароход и проинструктировать команду. Но эта встреча сорвалась: пароход вышел в море, не дождавшись наставлений «Сокова». Яхты же остались в Копенгагене.
