А.Ш.: Это был художник-пейзажист Липкин, непризнанный. Однажды я проник в его комнату. К окну вёл узкий проходик. У окна стоял мольберт, чуть левее – стол с незамысловатой едой, за которым сидела жена. Ещё была тоненькая коечка, где они как-то умещались вдвоём. Они занимали большую, 20-метровую, комнату, но жили на трёх квадратных метрах, а на остальных 17-ти жили его картины – огромные полотна – и библиотека с книгами по искусствоведению. Он говорил: «Мои работы – для будущего, потомки оценят». Хотя я потом ни в Лувре, ни в Музее Гуггенхайма не видел работ Липкина. Когда художник умер, вдова стала разгребать комнату. А у нас в сортире, как всегда в те времена, на большой гвоздь были нанизаны обрывки газет для известной процедуры. И вдруг она вышла из своей комнаты с альбомом «Итальянские художники эпохи Возрождения», изданным на тончайшей бумаге. Она сняла газеты, проткнула гвоздём обложку раскрытого альбома, и итальянское Возрождение повисло, как календарь. Человек приходил, отрывал Тинторетто, читал, употреблял и переходил к Боттичелли.
Н.Б.: Все наши соседи были мирными, и только Васька-истопник, вечно чёрный от угля, был пьяницей и антисемитом. Но его жена, работавшая уборщицей, нам помогала – водила Мишу на бульвар гулять. Моя свекровь платила ей за уборку всей нашей коммуналки, и поэтому никогда не было обид, что кто-то за собой не убрал.
А.Ш.: Интриги в коммуналке были, но в основном безобидные.
М.Ш.: Я из своего детства помню только одну разборку на национальной почве. Причём обозвали не меня, как можно было бы подумать, а, наоборот, оказывается, оскорбил я. Мама соседского мальчика привела меня со скандалом к родителям за то, что я её русскому сыну постоянно говорил «не жидись».
– Да вы на себя посмотрите! – орала она.
А я, не подозревая о происхождении этого слова, употреблял его в значении «не жадничай».
Никаких тягот, связанных с коммуналкой, я не испытывал. Никто у нас не запирал на замок от соседей кастрюли с борщом и не держал холодильник на велосипедной цепи. Я ходил к соседям в гости, играл в футбол в огромном коридоре.
А.Ш.: Когда мы в детстве, пропуская уроки в школе, играли в футбол во дворе, воротами служили два портфеля, а мячик был сделан из тряпок, сшитых суровыми нитками при помощи бабушек и родителей.
М.Ш.: При помощи суровых родителей.
А.Ш.: Суровых ниток вялых родителей.
М.Ш.: А мы в хоккей играли корягами и консервными банками летом и самодельными клюшками на льду зимой, на ужасных коньках, в которых нога подворачивалась при каждом движении.
А.Ш.: Почему вообще я вспомнил о квартире в Скатертном переулке? Я выруливал на «Победе» из своего переулка к Никитским Воротам. На углу находился «стакан» (стеклянная милицейская будка) с инспектором Селидренниковым, который всякий раз выбегал мне наперерез и останавливал машину.
– Ширванг, б…, всё! Отъездился! Снимай номера.
– Тебе надо – ты и снимай.
– Щас! Чем я тебе их отверну? Х…ем?
– Если он у тебя 10×12 – отвернёшь.
Но снять эти номера было физически невозможно: все болты давно проржавели. Он каждый раз минут пять мучился, после чего отпускал меня. Но мистика в том, что лет через четыреста после этого я свою «Победу» тому самому Селидренникову и продал. Он на ней ездил ещё лет четыреста. Однажды на какой-то заправке за мной встаёт джип. Из него выходит престарелый, но крепкий мужик.
– Шо, – говорит, – не узнаёшь? Селидренников я. У меня теперь автосервис. Если шо, заезжай.
