Репортер выпучила глаза и отшатнулась. Настолько старательно и картинно, что я вдруг понял — все это вовсе не было случайностью или даже блестящей импровизацией старого хитрого интригана. А именно спектаклем, который как по нотам разыгрывали специально для зрителей федерального канала и всей столичной публики.
И сценарий этого спектакля готовили явно не сегодня. И, пожалуй, даже не вчера.
— Как такое может быть? — Репортер, наконец, нашла в себе силы продолжить беседу. — Весь Петербург считает прапорщика Острогорского героем.
— Возможно, так оно и было, сударыня, — вздохнул Мещерский. — Я могу только догадываться, что могло заставить этого, вне всяких сомнений, блестящего юношу предать доверие Елизаветы Александровны, подвергнуть ее жизнь опасности и сорвать церемонию столь ужасающим способом.
— Любовь… или безумие, — осторожно предположила репортер. — Или Острогорский уже выдвинул какие-то требования?
— Нет. И, полагаю, не выдвинет.
Мещерский едва заметно поморщился — похоже, что-то пошло не по сценарию. Предпоследняя фраза девушки с микрофоном отлично смотрелась бы в мелодраме, но для интервью с без пяти минут канцлером Империи явно не годилась.
— И пока мы не имеем даже малейшего представления, чего от него можно ждать, — спешно продолжил Мещерский. — Но одно очевидно — это страшный человек. На счету Острогорского десятки, если не сотни жизней. Под маской добропорядочности и отваги все это время скрывался хладнокровный убийца. Какие бы цели он ни преследовал, сейчас я с уверенность скажу одно: Владимир Острогорский — самый опасный преступник во всей Империи. И на его поиски и освобождение великой княжны будут брошены все наши силы. Это я вам обещаю.
Мещерский произнес последнюю фразу жестко и весомо — разве что не по слогам. Чуть сдвинул брови и снова посмотрел в камеру. Видимо, для пущей убедительности — чтобы все поняли, что перед ними человек, который не бросает слов на ветер.
— Ваше… ваше сиятельство! Позвольте спросить, — снова защебетала репортер. — Как вы считаете — Острогорский мог действовать один? Ходят слухи, что за ним стоят куда более могущественные силы.
— Я бы не стал исключать и такое, — отозвался Мещерский. — Однако сейчас у меня куда больше вопросов не к этим силам или таинственным заговорщикам, которых может и не быть вовсе. А к столичным силовикам и спецслужбам, которые не смогли предотвратить трагедию, хоть и располагали фактически неограниченными ресурсами.
— Ваше сиятельство говорит о введенном в столице чрезвычайном положении?
— И об прочих крайних мерах. — Мещерский нахмурился и склонил голову. — Которые были приняты, однако так и не продемонстрировали особой эффективности. Совету имперской безопасности пора, наконец, понять, что мы живем уже не в то время, когда любую проблему можно решить танками или парой гвардейских полков. И нужного результата возможно достичь лишь объединив усилия.
— Значит ли это, что вы собираетесь проводить какие-либо реформы? — тут же оживилась репортер. — Или реорганизовать силовые структуры, когда займете пост канцлера?
— Пожалуй, тут я воздержусь от комментариев. Пока еще слишком рано говорить о реформах силовых структур… да и о реформах вообще. Однако можете не сомневаться, — Мещерский снова посмотрел прямо в камеру, — нас всех ждут большие перемены.
— Лживая тварь!
Я вздрогнул, но сделать ничего уже не успел. Полыхнула вспышка, колыхнулся отзвук высвобожденного Дара, и телевизор, разрубленный пополам Саблей, с грохотом рухнул на пол. Вскочившая на ноги Елизавета раскраснелась, а ее глаза метали молнии. Кажется, она сама не ожидала от себя такого, и сейчас несколько… Скажем так, смутилась.
Все присутствующие в зале развернулись в нашу сторону и смотрели с немым изумлением… Впрочем нет — не все. В некоторых взглядах изумления не было. Зато был самый, что ни на есть, профессиональный интерес. И принадлежали эти взгляды гвардейскому патрулю, очень не вовремя решившему зарулить именно в это заведение и сейчас замершему в дверях.
Я почувствовал, как меня рассматривают с головы до ног, и тут же интерес в глазах гвардейцев сменился целой гаммой чувств. Узнавание, решимость… И страх. Ну да, еще бы. Самый опасный преступник Империи и похититель принцесс прапорщик особой гардемаринской роты Владимир Острогорский собственной персоной.
Черт, ребята, ну какая нелегкая вас занесла сюда именно сейчас?
Взметнулись вверх стволы автоматов, приклады вжались в плечи, тройка гвардейцев разошлась в стороны, блокируя выход, и взяла меня на прицел.
— Стоять, не двигаться, руки за голову! — рявкнул один из них — похоже, старший по званию.
— На колени, быстро! — заорал второй.
Я криво ухмыльнулся, пытаясь хоть немного протянуть время.
— Так не двигаться или на колени становиться? Вы бы определились, господа… А то непонятно же!
— Три шага в сторону! Отойти от ее высочества! — снова подал голос первый.
