Решение пришло на обеде у Финкенштейна. За ростбифом и немецкой колбасой Лесток осмыслил главное, за десертом продумал детали, а за кофеем нашептал послу под большим секретом «все, что ему известно об этом деле». Особо подчеркнуто было, что если господину Финкенштейну вздумается писать об этом в Берлин, то «убедительно прошу не называть имя ни под каким видом!». Далее следовало проследить, чтоб ни одна из тайных депеш пруссака не миновала «черного кабинета» и расшифровки, потому что не только на старух бывает проруха, но и на бестужевских чиновников.
К слову сказать, Финкенштейн не послушал Лестока и все-таки приписал слова, где в похвальном смысле упомянул усердие «смелого», но о последствиях этого «после».
Прочитав Финкенштейнову депешу, Бестужев велел немедля сыскать оного Оленева, пока не для ареста, а для разговора и, может быть, для слежки. Но случилась неурядица. Оленев, оказывается, исчез, и никто толком не мог сказать о его местонахождении, высказывались даже предположения, что он утонул, но в это верила только полицейская служба. Уже три дня Дементий Палыч трудил мозги, измышляя, как об этом донести Бестужеву, и вдруг! Сообщение Василия Федоровича иначе как подарком и назвать было нельзя.
Все случилось не так, как представлял себе Никита, а совсем просто, по-домашнему — никуда его не повели, а оставили сидеть на топчане, ради прихода следователей служитель затопил печь, употребив на этот раз сухие дрова, и они затрещали весело, распространяя по камере березовый дух.
Следователей было двое. Один сухой, чернявый, горячий, весь движение и мерцание — глазом, жестом, нервным подергиванием ног, обутых в зеркально начищенные сапоги, Никита мысленно назвал его «старый орел», второй — короткий, плотный, разумный, этакий комод. Он сел за стол, разложил бумаги, непринужденным жестом, словно шляпу, снял парик. Обнажившийся лоб был огромный, сократовский, словно из пожелтевшего мрамора изваянный, и Никита невольно почувствовал уважение к этому лбу, может быть, под ним водились черные, но отнюдь не глупые мысли. Видимо, этот «комод» и был старшим.
— Итак, — начал тот, умакнув перо в чернильницу, — ваше имя и звание.
Какая-то соринка или волосок на кончике пера привлекли его внимание, и Никита тоже машинально уставился на перо, судорожно соображая, что ответить.
— Что же вы молчите? — вмешался «старый орел» и нервно забегал по комнате, стуча подковками на каблуках.
Только тут до Никиты дошло, что допрос ведется по-русски. Что это — уловка или забывчивость? Арестовывали-то по-немецки.
— Я вас не понимаю, — произнес Никита с хорошим геттингенским акцентом.
— Он не понимает, — без раздражения отметил «старый орел», ткнул острым пальцем в бумагу, и Никита подумал, что, наверное, старший он.
— Так и запишем, — согласился лысый, что-то нацарапал в уголке листа и, легко перейдя на немецкий, спросил: — Ваше имя и звание?
— Рыцарь Мальтийского ордена Сакромозо.
Лысый удовлетворенно кивнул. Далее разговор шел только по-немецки, причем лысый «комод» великолепно справлялся с этим языком, а «орел» мекал, и некоторые фразы ему приходилось переводить.
— Объясните, за какой надобностью прибыли в столицу нашу Петербург?
— Как частное лицо, — быстро ответил Никита.
— Сколь долго вы пребывали в нашей столице?
«А, черт… Понятия не имею!» Никита поднял к потолку глаза и зашевелил губами, словно подсчитывая.
— Не утруждайте себя, — вмешался «старый орел». — Вы прибыли десятого февраля сего года. Подтверждаете эту дату?
— О, конечно! — с благодарностью улыбнулся Никита. — Помню только, что холод был собачий, чуть нос себе не отморозил, а дату запамятовал.
Вопросов было много. «Были ли у вас дипломатические поручения?» — «Нет…» — «Были ли секретные поручения?» — «Нет…» — «А не были ли вы уполномочены своим правительством изучать наш строй?» — «Нет…» — «Дела военные?» — «Нет».
Уже два листа исписаны мелким почерком, а Никита все твердил свое «нет».
— Как долго вы намерены пробыть в столице нашей Петербурге?
Тут Никита словно опомнился. Ведь по всем дипломатическим законам он вообще имеет право не отвечать, и уж во всяком случае потребовать, чтобы ему объяснили, по какому праву держат в тюрьме иностранного подданного? Но допрос уже слишком далеко зашел, и вообще все текло как-то не так, слишком уж спокойно. Очевидно, Никита плохо играл роль Сакромозо.
— Я думаю, это не от меня зависит! — крикнул он запальчиво.
Оба следователя словно не заметили, как изменился тон заключенного, последнюю фразу вовсе оставили без внимания, и тут был задан вопрос, который заставил Никиту насторожиться. Можно было даже испугаться, если бы положение его и так не было бы достаточно бедственным.
— В каких отношениях состоите вы с прусским купцом Хансом Леонардом Гольденбергом?
«Так он же убит!» — хотелось крикнуть Никите, но он опомнился, не крикнул, а принял независимый вид и ответил почти беспечно:
— Я не знаю никакого купца, тем более прусского.
