Домой ехали в молчании. Никита ломал голову, что делать дальше? И сколько времени пробудут дамы в его дому? Нельзя сказать, чтобы они мешали, но без них лучше. И конечно, его взволновало здоровье государыни. Остается только молиться, чтобы обморок не дал серьезных последствий.
Наутро «Ведомости» обошли здоровье их величества полным молчанием. Это означало: если не выздоровела, то, во всяком случае, жива. Так оно и было, Елизавете не стало лучше, тем не менее Мелитриса не зажилась в оленевском дому. Канцелярская машина была уже пущена, документы на новую фрейлину заготовлены. Через день в дом Никиты явился офицер с бумагой, а через час взволнованная, но как всегда умеющая это скрыть Мелитриса предстала перед гофмейстериной, главенствующей над фрейлинами, — принцессой Курляндской.
Когда несчастная Елизавета лежала на газоне Царского Села в обмороке, а свита столпилась вокруг в немом и несколько глупом потрясении, Бестужев — он громче всех кричал: «Лекаря!» — нашарил глазами Екатерину. Посмотрел, как ошпарил. Великая княгиня тут же опустила глаза — нельзя же этак откровенно… Взгляд канцлера прокричал однозначно: надобно увидеться, и немедленно!
Встреча произошла через день в доме гетмана Кирилла Разумовского. К нему съехалось много народу, пообедать, перекинуться в карты, но главное, обсудить страшное событие, хотя все, сидевшие за столом, как бы случайно собранные из разных компаний и кланов, отлично понимали: никаких страшных прогнозов, никаких тяжелых предчувствий и кликушества, только вера в неизбежное выздоровление, разбавленная ненавязчивым сочувствием императрице. Все были тертые сухари, знали, что почем.
После обеда Бестужев и великая княгиня уединились в дальней гостиной. Хозяин дома все отлично понимал, и если хотел кому-то услужить, то, уж конечно, не Бестужеву.
Гостиная была розовой, обои, видимо, были только что обновлены, плафон, изображающий любовные игры нимфы Ио и бородатого Зевса, сиял свежими красками и отражался в навощенном паркете. По бокам камина стояли две новенькие пузатые китайские вазы, в одной из них что-то гудело, — наверное, муха попала в паутину.
Екатерина вошла в комнату очень решительно и тут же преувеличенно громко сказала:
— Ах, Алексей Петрович, друг мой… Я очень рада, что вы пришли в ответ на мою просьбу. Дело касается приезда Карла Саксонского. Надо сказать, что сын не похож на отца. — Она засмеялась. — Август Третий — великий государь. Так где же нам разместить цесаревича Карла?
«Что она мелет? — подумал Бестужев. — Цесаревич Карл уже год как собирается в Россию, а когда прибудет, совершенно неизвестно». В этот момент великая княгиня подмигнула ему. «Стареешь, Алексей Петрович, а проще сказать, уже обезумел от старости — эти разговоры для отвода глаз! Боится… И правильно делает. В этом дому могут быть уши, которые служат Елизавете и Шуваловым».
Она указала ему на розовое канапе, а сама подошла к двери, отворила ее рывком. Там было пусто.
— Ну вот, теперь можно разговаривать, — прошептала Екатерина.
— Как здоровье государыни? — Даже шепотом произнесенный вопрос в устах канцлера прозвучал светски, и Екатерина досадливо поморщилась.
— Ах, боже мой, плохо! И всего ужаснее, что ни от кого нельзя услышать правды. Я сама получаю информацию по крохам. Фуазье, он ко мне хорошо относится, уверяет, что государыня очнулась вечером того же дня. Якобы она открыла глаза и стала лепетать что-то непонятное. Наконец Шувалов догадался, что она спрашивает: «Где я?» А говорила она столь невнятно потому, что во время обморока прикусила себе язык. Далее Фуазье этак важно говорит: «Я велел их величеству молчать, поскольку при разговоре напрягаются все мышцы рта и голосовые связки». Я не верю в этом рассказе ни одному слову. Она вот эти мышцы не может напрягать. — Екатерина постучала себя по лбу. — Мой лекарь говорит совсем другое. Она очнулась только через сутки. Сознание вернулось, но разум, увы, нет! Что-то лопотала, потом смолкла. У нее все тело в синяках! Губы искусаны в кровь, и язык во рту не умещается!
В словах Екатерины было столько горечи и раздражения, что Бестужев опешил: великая княгиня даже не находит нужным скрывать перед ним свое нетерпение. Это плохо. Подобным поведением она может выдать себя раньше времени.
— Но теперь, я слышал, государыне лучше, — мягко сказал канцлер, пытаясь остудить жар Екатерины, он явно намекал, что необходимо для их дела, чтобы Елизавета повременила со смертью — они пока не готовы.
— Лучше… — проворчала Екатерина. — У нее стал осмысленный взгляд. Диагноз так и не поставлен. Наши ученые мужи, наши Гиппократы считают болезнь государыни весьма таинственной и никак не могут решить — ей плохо потому, что упала и прикусила язык, или ей уже было совсем плохо, потому она и упала.
— Будем молиться о здравии государыни. — Бестужев поднял в молитвенном экстазе глаза, но, упершись взглядом в розовые телеса нимфы, немедленно их опустил и сказал деловито:
