— Но ведь они же воевали с бунтовщиками, еретиками, непокорными протестантами, не желавшими подчиняться святейшему владыке — всеблагому Богу, который на земле, — возразил Гоменац. — Такую войну священные Декреталии не только дозволяют и одобряют — они вменяют ее папе в обязанность, ему надлежит нимало не медля предавать огню и мечу императоров, королей, герцогов, князей и целые государства, буде они хотя на йоту уклонятся от его повелений; ему надлежит отбирать у них все достояние, отнимать королевства, отправлять их в изгнание, анафематствовать и не только умерщвлять их тела, а равно и тела их чад и домочадцев, но и души их ввергать в самое адово пекло.
— Да, черт побери! — воскликнул Панург. — У вас тут не сыщешь еретиков вроде Котанмордана или же тех, что водятся среди немцев и англичан! Вы все христиане отборные.
— Вот, вот, — подтвердил Гоменац, — а потому все мы будем спасены. Теперь пойдем за святой водой, засим попрошу вас у меня откушать.
Обратите внимание, кутилы, что пока Гоменац служил сухую мессу, три звонаря, держа в руках вместительные тарелки, обходили молящихся и громогласно взывали к ним:
— Пожертвуйте на счастливцев, его лицезревших!
Когда же Гоменац выходил из храма, они поднесли ему эти тарелки, доверху наполненные папоманской монетой. Гоменац нам объяснил, что это пойдет на кутеж и что одна часть этой подати и побора будет истрачена на обильное возлияние, а другая — на сытную закуску, как того требует некая чудесная глосса, запрятанная где-то в священных Декреталиях.
И точно: пиршество состоялось, да еще в прелестном кабачке, напоминавшем Гийотов кабачок в Амьене[822]. Яства были обильны и пития многочисленны, уверяю вас. Во время этого обеда мне врезались в память два любопытных обстоятельства: какое бы мясное блюдо ни подавалось, будь то козули, каплуны, свинина (а в Папомании разводят пропасть свиней), голуби, кролики, зайцы, индюки или же еще что-либо, — все было начинено изрядным количеством отменного фарша; и первая и вторая перемена блюд подавались девицами на выданье, местными уроженками, красотками (уж вы мне поверьте!), милашками, очаровательными куколками со светлыми букольками, в длинных легких белых туниках, дважды перетянутых поясом, с ленточками, шелковыми лиловыми бантиками, розами, гвоздикой, майораном, укропом, апельсинным цветом и другими душистыми цветами в ничем не прикрытых волосах, и при каждом своем появлении они с учтивыми и грациозными поклонами обносили гостей вином, гости же любовались ими. Брат Жан поглядывал на них искоса, как пес, несущий во рту крылышко. Когда с первым блюдом было покончено, девушки стройно пропели эпод во славу пресвятых Декреталий.
Когда же внесли вторую перемену, Гоменац, пришедший в веселое и игривое расположение духа, обратился к одному из виночерпиев с такими словами:
— Служка, услужи!
При этих словах одна из девиц с великим проворством поднесла ему полный кубок экстравагантического вина.
Гоменац принял кубок из ее рук и, глубоко вздохнув, сказал Пантагрюэлю:
— Государь, а равно и вы, любезные друзья мои! Я пью за вас от всей души. Вы — мои дорогие-предорогие гости.
Тут он осушил кубок и, отдав его девице-чаровнице, возгремел:
— О божественные Декреталии! Сколь усладили вы сладкое сие вино!
— Да, винцо — ничего себе, — согласился Панург.
— Я бы предпочел, чтобы они из невкусного вина делали вкусное, — объявил Пантагрюэль.
— О серафическая Книга шестая, столь необходимая для спасения несчастных людей! — продолжал Гоменац. — О херувимические Климентины[823]! Как полно в вас содержится и как точно описывается идеал истинного христианина! О ангелические Экстраваганты! Без вас погибли бы несчастные души, блуждающие здесь, в сей юдоли скорби, будучи заключены в тела смертные! Увы, когда же наконец ниспослана будет людям та особенная благодать, которая внушит им бросить все дела и занятия, дабы читать вас, постигать вас, познавать вас, применять вас, претворять в жизнь вас, всасывать, впитывать и вводить вас в самые глубокие желудочки головного мозга, в мозг костей, в запутанный лабиринт кровеносных сосудов! О, лишь тогда, но ни в коем случае не раньше и не иначе, жизнь на земле станет счастливой!
При этих словах Эпистемон встал из-за стола и так прямо и брякнул Панургу:
— За неимением стульчака придется выйти! От этого фарша у меня прямую кишку так распирает, что сил никаких нет.
