Гарольд, как и все другие эрлы, должен был проводить часть времени при королевском дворе, исполняя различные поручения, а часть — в Восточной Англии. Он регулярно появлялся перед королем — обычно во время главных христианских празднеств, то есть Пасхи и Рождества, и тогда свидетельствовал королевские грамоты. Он нес военную службу (например, приводил корабли в королевскую флотилию в 1049 году); присутствовал на окружных судах в своей провинции и следил — как ему предписывали королевские указы — за передачей земель от одного владельца к другому122.
В те годы король Эдуард начал вытеснять с ведущих позиций датчан, соратников Кнута, возможно, из опасения, что они могут поддержать Магнуса Норвежского или просто потому, что хотел заменить их своими ставленниками. Гуннхильд, племянница Кнута, жена Харальда, сына Торкеля Длинного, и ее сыновья были изгнаны в 1044 году, а в 1046-м123 за ними последовал влиятельный местный тэн Осгод Клапа[14]. Годвине и его сотоварищи-эрлы не противились политике короля, поскольку она не затрагивала непосредственно их интересов, а порой и избавляла их от серьезных соперников на местном уровне. Сыновья Гуннхильд, внуки эрла Торкеля, например, могли претендовать на тот же статус, став соперниками сыновей Годвине и других эрлов. На самом деле Иоанн Вустерский именует их отца Харальда, убитого по повелению Магнуса Норвежского 13 ноября 1042 года, эрлом. Осгод Клапа, влиятельный магнат из Восточной Англии, служил Кнуту, во многих ранних грамотах короля Эдуарда его имя стоит первым среди
Смещая соратников Кнута, король Эдуард старался назначать на важные посты тех, кто служил ему на континенте. В число этих людей входили как священнослужители — Роберт Жюмьежский (епископ Лондона с 1044 года), Хереман (епископ Рамсбери с 1045 года) и Ульф (епископ Дорчестера с 1049 года), — так и светские лица, например, эрл Ральф и конюшие[16] Роберт Фиц-Уимарк и Ральф. Подобная политическая линия в итоге оказалась неприемлемой для Годвине, но понять причины этого не так просто, поскольку они теряются за умозрительными предположениями, что Эдуард продвигал нормандцев, готовя своего рода «пятую колону», которая обеспечит в дальнейшем вступление на трон Вильгельма Нормандского125.
Если оставить мысль о передаче короны нормандскому герцогу (из которой и проистекают упомянутые выше предположения), то оказывается далеко не очевидным, что речь идет именно о «продвижении нормандцев». Во-первых, король Эдуард изначально привез с собой в Англию очень мало чужеземцев; во-вторых, лишь о трех назначенных епископах мы можем с уверенностью утверждать, что они действительно были нормандцами. О происхождении еще четырех чужеземных священнослужителей и четырех (или пяти) светских придворных Эдуарда мы ничего не знаем126. Мало того, «французы» из херефордского замка, Осбеорн Пятидесятница, а также Гуго и Ричард Фиц-Скроб, были приближенными эрла Ральфа и, скорее всего, прибыли из его родного Вексена, а не собственно из Нормандии127.
Еще одним аргументом против версии о «нормандской пятой колонне» служит местоположение владений, полученных чужеземными ставленниками короля Эдуарда. В перспективе вторжения из Нормандии земли эрла Ральфа в Херефорде и Восточном Мидленде, как и владения бретонцев Ральфа и Роберта в Линкольншире и Восточной Англии, не имели никакого стратегического значения128. Для этих целей гораздо важнее было бы внедрить потенциальных сторонников в Кенте, Суссексе и Гемпшире, где предстояло высаживаться войску завоевателей. Правда, нормандец Роберт Жюмьежский в конце концов стал архиепископом Кентерберийским, нормандец Вильгельм занял епископскую кафедру Лондона, нормандский священник Осберн сделался настоятелем церкви в Бошеме, а нормандский монастырь Фекан получил земли в Стейнинге (Суссекс); однако ни у кого из них не было собственных войск, чтобы поддержать завоевателей или удерживать захваченные территории. Годвине, строя свои отношения с королем, расценивал «французов», скорее, как потенциальных и реальных соперников, покушавшихся на его власть и влияние, а не как «нормандскую пятую колонну». Отвергнув, таким образом, идею о «пронормандской» ориентации короля, мы можем принять, что в 1044―1045 годах дела Гарольда и всех его родичей шли прекрасно; но в течение следующего года над их благоденствием нависла тень.
