– Еще одну проповедь? – спросил сэр Бенджамин с таким сочувствием в голосе, что это прозвучало для Марии истинным бальзамом. – Но та, что мы прослушали утром, длилась добрый час!
– Каждое воскресенье после обеда, – твердо сказала мисс Гелиотроп, – Мария вслух читает мне одну из проповедей, составленных моим дорогим отцом.
– Даже в такой великолепный день? – спросил сэр Бенджамин, повинуясь умоляющему взгляду, который бросила на него Мария поверх муфты.
– В воспитательном процессе я никогда не обращаю внимания на погоду, – сообщила ему мисс Гелиотроп. – По моему мнению, когда придаешь погоде слишком большое значение, это приводит к неустойчивости характера.
Она говорила так решительно, и нос ее при этом так покраснел, что ни сэр Бенджамин, ни тем более Мария не решились продолжать этот разговор. Мария распрямила спину и улыбнулась мисс Гелиотроп, потому что ей не хотелось, чтобы та подумала, что Мария разлюбила ее, попав в такое прекрасное место. Где бы она ни была, что бы она ни делала, сколько бы новых и прекрасных людей она ни полюбила бы в этом новом и прекрасном месте, мисс Гелиотроп всегда должна оставаться самой лучшей и самой любимой. Сэр Бенджамин меж тем впал в тревожную задумчивость, и время от времени Мария слышала, как он бормочет: «Эти ловушки. Они снова принялись за свои штуки! Этому нет конца. Ну, просто нет конца».
В гостиной после обеда, лежа на доске, которая была поставлена здесь вместе с глобусом, учебниками, гусиными перьями, карандашами, кисточками и акварельными красками – атрибутами образования Марии, она размышляла о том, чему же это нет конца. Были некие злые люди, которые не продавали рыбу жителям деревни и ставили ловушки в парке, что являлось серьезным препятствием для счастливой жизни в. долине. Жители Сильвердью выглядели счастливыми и процветающими, но люди часто скрывают свое беспокойство внутри. Она не хотела, чтобы ее люди беспокоились.
– Они не должны беспокоиться, – сказала она сама себе. – Я найду, что неправильно, и исправлю это. Я буду – как сказала та старушка – «той самой», кто все это исправит.
Потом она посмеялась над собой – если даже сэр Бенджамин, который знает, что неправильно, не может этого исправить, как это сможет она, которая даже не знает, что не в порядке.
– Я найду, – пообещала она самой себе. И когда мисс Гелиотроп вошла со сборником проповедей, она лежала на доске с таким решительным выражением лица, что ее гувернантка подумала, что Мария собралась бунтовать против чтения проповедей.
Но Мария вскочила с улыбкой на лице, взяла книгу и читала вслух лучше, чем когда-либо раньше.
– Милое дитя! – подумала мисс Гелиотроп, – Лунная Усадьба оказывает на нее доброе воздействие.
На следующее утро Мария проснулась так рано, что за окнами ее маленькой комнатки только начали сереть предрассветные сумерки. Она немного полежала тихо, прислушиваясь к легким шумам за окном, шороху листьев, чириканью птиц, блеянью овец в парке, утренним крикам чаек, пролетавших над крышей. Все вместе эти звуки связывались в музыкальную строку, которая рождала в ней странное ощущение, как будто ее сердце само – клавиши, на которых играют эту музыку. Потом устроившийся в ее ногах Виггинс проснулся и заворчал, и от этого куда более земного шума (он очень по-земному ворчал), она внезапно вспомнила, что собиралась делать этим утром – посмотреть, на что похожа кухня и бросить хотя бы взгляд на таинственное создание —
кота Захарию. В:мгновение ока она откинула одеяло и выпрыгнула из постели.
Она проснулась рано, но для доброго гения, который заботился об ее удобстве, не бывало слишком рано; камин, как всегда, уже горел, горячая вода ждала ее, а костюм для верховой езды был приготовлен.
Мария умылась и оделась так быстро, что свет за окном все еще оставался серым и тусклым, когда они с Виггинсом сбежали вниз по винтовой лестнице. Но в гостиной уже были раздвинуты занавеси, камин в большой зале тоже горел, а полный бодрости Рольв разлегся перед огнем и, помаргивая, глядел на пламя. Увидев ее, он вскочил на ноги, и его карие глаза, поблескивающие в тусклом свете, как и медленное виляние хвоста, казалось, выражали дружелюбие и гостеприимство. Она поняла, что он ее ждал, ждал, чтобы сопровождать на прогулку.
– Подожди минутку, Рольв, – сказала она, – я только взгляну на кухню.
Хвост Рольва перестал вилять, и дружелюбие в глазах тут же сменилось пугающей вспышкой внезапной ярости… Теперь ей казалось, что он может ее съесть… Она в ужасе прошмыгнула мимо него и схватилась за ручку кухонной двери, стремясь теперь не столько увидеть кухню, сколько удрать от Рольва.
Но тут, несмотря на страх, она замерла, потому что внезапно ей пришло в голову то, что вчера сказал Старый Пастор.
– Излишнее женское любопытство также не похвально. Задавливай его в зародыше, дорогая, пока еще есть время.