Гарсоньерка полностью

Лисандра уже думала об этом, но испугалась, что «другой специалист» окажется знакомым Витторио, что они встречаются, ведь оба прежде всего коллеги. Лисандра Пюиг. А, так это твоя жена? Они станут говорить о ней, Лисандра этого не вынесет, не может она быть для Витторио предметом обсуждения, интеллектуальной проблематикой. В интеллектуальную проблематику можно влюбиться, это и происходит в их профессии сплошь и рядом, они то и дело влюбляются в «случай», но это продолжается ровно до того дня, как они со «случаем» переспят. Разок-другой со «случаем» переспишь – и он утрачивает всякую прелесть, превращается в заурядное отклонение, которым и остается.

– Так пойди к кому-нибудь еще, к другому специалисту. К врачу. К психиатру.

Чтобы он глушил ее антидепрессантами? Нет уж, спасибо! Лисандре это ни к чему. И все же к одному из них она как-то сходила. По совету друга, Мигеля. Он хорошо ее знал, Мигель, он зашел к ним, увидел, до чего ей плохо, и оставил на столе в гостиной записку с адресом, молча и застенчиво, он вообще такой. Радио в приемной играло 23-й фортепианный концерт Моцарта, и Лисандра улыбнулась. Мигель – великий музыкант, и Лисандра поверила, что это знак, она в самом деле поверила, что этот врач ей поможет.

Лисандра сказала врачу, что ревнует. Спросила, может ли он ей помочь. Врач ответил, что это не так просто. Она возразила: что это «не так просто», она и сама прекрасно знает, потому и спрашивает, может ли он ей помочь. Тогда врач открыл огромную красную книгу и, быстро ведя пальцем по страницам, учинил ей настоящий допрос: «Можете ли вы носить тесную одежду? свитер с высоким горлом? легко ли у вас появляются синяки? какое вино вы предпочитаете – красное или белое? трудно ли вам просыпаться по утрам? бывают ли у вас приливы жара? почему вы все время оборачиваетесь? вам мешает шипение лампы? вам вообще мешают тихие звуки? у вас звенит в ушах? вы часто болеете ангиной? склонны ли вы держать свои огорчения при себе? когда вы плачете, то отчаянно рыдаете или, скорее, тихо всхлипываете? вы зябнете? у вас бывают невралгии? головные боли? мышцы сводит? месячные болезненные? нерегулярные? ощущаете ли спазмы?..» Лисандра так сосредоточенно отвечала на эти вопросы. Так старательно. Она видела в них нечто большее, чем то, что они значили. Ей хотелось, чтобы нудный перечень не заканчивался никогда. Она всю жизнь могла бы отвечать на такие вопросы. И вдруг ей показалось, что этот человек может все, что он может ее спасти. У нее появилось ощущение надежности, какую дает математика. Уравнение, сложение, вычитание, деление, результат. Результат.

– Вы страдаете клаустрофобией?

– Нет.

– У вас случаются головокружения?

– Нет.

– Вы…

– Вообще-то да. У меня кружится голова. На лестнице. Когда я спускаюсь.

– А когда поднимаетесь?

– Нет. Только когда спускаюсь.

Он еще некоторое время продолжал спрашивать, потом отложил книгу. Встал, открыл висевший у него за спиной маленький шкафчик – там оказались десятки прозрачных трубочек, наполненных крохотными белыми шариками, – взял одну из трубочек, отсыпал немного гранул в конверт и протянул Лисандре: «Примете завтра утром натощак, положите под язык». Лисандра весь вечер и всю ночь прожила с уверенностью, что ее спасение в этом конверте. Она сунула конверт под подушку, вспомнив, как в детстве прятала там выпавшие молочные зубы, чтобы ночью мышка их забрала. Она снова и снова прокручивала сеанс в голове, снова задавала самой себе вопросы и отвечала на них, стараясь припомнить все как можно точнее… да, никуда не денешься, так и есть, она прекрасно знала, что все шло оттуда. От этих лестниц.

И потом она уже не могла делать вид, будто ничего не произошло. Если она действительно хочет найти выход, ей для начала следует «посмотреть правде в лицо». Именно на этих словах Лисандра вдруг повернулась лицом к Пепе. Резко. Внезапно отключившись от своего бреда ревности.

– Хочешь мне помочь, Пепе? Да конечно же, ты можешь мне помочь. Мало того – ты единственный, кто способен мне помочь. С тобой я могу туда пойти. Я смогу, если ты меня проводишь.

Пепе кивнул, понятия не имея, на что дает согласие, внезапно прояснившееся лицо Лисандры заставило его уступить без лишних вопросов. Лисандра высвободилась из его рук.

– Ты прав, Пепе, хватит ныть. Выход я нашла. Давно. И вот теперь я должна осуществить это на деле, прямо сейчас. Я знаю, как все уладить. Я знаю, что мне остается сделать. Просто надо найти в себе смелость и посмотреть ему в лицо.

Пепе понравился ее резко сменившийся, ставший таким решительным тон, ее намерение действовать, но он вовсе не предлагал ей перестать ныть, он никогда не позволил бы себе вот так отмахнуться от ее смятения. Она присвоила слова, которых он не произносил, слова, которые ей в самом деле хотелось услышать, единственные слова, которые были способны заставить ее действовать, способны были вытащить ее из круга разрушительного и молитвенного созерцания. Ревность как мистический экстаз.