Ныне уже трудно себе представить, какой патриархальный дух терпимости и снисходительности господствовал в старых пражских кабачках. Неизменный порядок поддерживался в каждом заведении самим трактирщиком или кельнером. Завсегдатаи пользовались большими привилегиями и обращались с персоналом запросто, почти как родные. Здесь царила дружеская атмосфера, обстановка беззлобного подтрунивания и сердечного веселья. В некоторых заведениях была еще жива традиция народных шансонье: актеры и певцы читали стихи, пели куплеты. В перерывах между их выступлениями посетители развлекались сами, рассказывали анекдоты и разные забавные истории. В этом импровизированном увеселении между двумя глотками пива берет начало особый вид устного рассказа, порожденного мгновенной ситуацией.
В разговоре люди оживляются, раскрывают душу, делятся сокровенными надеждами, затаенной тоской по прекрасному, завязывают знакомства. В призрачной и фантастической атмосфере трактирного веселья кристаллизуется поэзия, обычно придавленная повседневными жизненными обязанностями, грузом общественной иерархии. В этой атмосфере самые пустячные выдумки воспринимаются как действительность, и, наоборот, самые возвышенные истины приобретают анекдотический привкус.
Во всех этих анекдотах и рассказах отражается важная черта чешского национального характера: юмор. Склонность к юмористической самоиронии явилась следствием трех столетий иноземного господства и огромной дистанции между реальным бытием народа и великодержавной политической практикой. Юмор помогает маленькому человеку сохранить оптимизм и веру в себя даже в кризисных, безвыходных ситуациях. Попытка найти хотя бы словесную отдушину — отнюдь не бегство от политики. Особенно в Праге, бывшей столице, не раз имевшей случай заглянуть за кулисы династических интриг, хотя к лишенной возможности в них вмешаться. Здесь укоренилась унаследованная от предков привычка скептически и пренебрежительно говорить об общественных делах, в том числе и о самых «высоких» государственных символах. Для иронии и сарказма пражского народного анекдота нет ничего неприкосновенного и святого; юмором и трактирными россказнями народ компенсирует себя за разочарование, связанное с угнетенным экономическим и политическим положением.
Однако в пражских кабачках проявляются и положительные черты национального характера, помогающие преодолеть скепсис, вызванный вечной исторической неустойчивостью и притеснением: это врожденная склонность к контактам, доверчивая сердечность, общительность, по временам доходящая до излишней разговорчивости. В них отражаются демократизм чешского человека и его общественный темперамент, потребность в постоянном обмене мыслями с другими людьми. Так возникает особый род фольклорного повествования — к сожалению, до сих пор не собранного и мало изученного — так называемая трактирная история.
У лучших рассказчиков в ней выражается авторская личность, она дает выход подавленным желаниям, скрытым мечтам и надеждам. Личные нотки могут быть, однако, замаскированы юмористической самоиронией или буйной мюнхгаузеновской фантазией.
Впрочем, о характере трактирной истории мы судим только по литературным обработкам, прежде всего по творчеству Гашека. Поэтому нельзя игнорировать и индивидуальный творческий вклад Гашека в ее развитие. Он не повторяет и не копирует того, что слышал, воспринимая извне лишь импульсы, факты и детали. Многие мотивы он берет из чужих уст, но и в этих случаях решающую роль играет его собственная фантазия. Ведь только безудержная фантазия человека, привыкшего к богемному образу жизни, способна в любой ситуации сохранить естественность. Такое творчество было в значительной мере коллективным и анонимным. Многие рассказы несут на себе явные следы того, что написаны в трактире, в кругу друзей.
Смех был выражением творческой непосредственности, с помощью которой Гашек избавлялся от власти неприятных и удручающих обстоятельств. «Улыбка Гашека, — свидетельствует Франтишек Лангер, — была двоякой. Одна — человечная, как бы нечаянная, непринужденная — выражала (и по его широкому лицу это было особенно заметно) удовлетворенность данным моментом, собой, миром, просто хорошее настроение… Другая уже относилась к мимике юмориста. Гашек подчеркивал ею смешной характер того, что говорил, это была улыбка плутовская, продувная, лукавая, удивленная, глуповатая, клоунская, он, как актер, приспосабливал ее к содержанию речи. Иной раз на манер артистов кабаре предвосхищал ею то, что собирался сказать или только задумывал, дабы заранее создать у слушателей веселое настроение. Он широко пользовался этим трюком комиков, выступавших у Лготеков, у Розваржилов или в других пражских шантанах».
Улыбка на круглом лице Гашека не была воплощением добродушия. Наоборот. С самым невинным выражением, с наивной улыбкой ребенка или с «бесчувственной» ухмылкой дурачка он мог сказать какую угодно грубость. Умел и беспощадно высмеять, задеть шуткой самую чувствительную струну, особенно когда сводил старые, возможно, даже забытые противником счеты.
