— Сеньора Эухения, — продолжал Чудо-юдо, — милая, хотя и очень опасная женщина, которая стремится быть любезной со всеми, кто обращается к ней за советом, подарила миру путь к счастью и процветанию, отыскав в пекле грязной вьетнамской войны неприметную травку «зомби»… Лусия Рохас, достойная продолжательница дела своего отца, великого ученого, имя которого весь мир когда-нибудь будет чтить наравне с Эйнштейном, милая молодая женщина, сумевшая восстановить схему генератора вихревых электромагнитных токов… Сесар Мендес, сын не менее выдающегося хайдийского ученого, даровавшего нам технологию производства «Зомби-7» и прозорливо сохранившего ее в архивированной памяти нашего юного друга. Моя милая невестушка Леночка, сумевшая буквально сегодня расшифровать эту память… Вот этот великовозрастный балбес, который по приятному недоразумению является моим сыном… Наконец, мать и дочь Мэллори — хранители тайны фонда О'Брайена. Все мы, несмотря на серьезные эксцессы и столкновения, все же пришли к определенному единению и вышли, так сказать, на финишную прямую. Каждый внес свой вклад и имеет право на дивиденды. Бесспорно, что распределение наших прибылей было бы весьма сложной задачей, если бы речь шла о дележе денежных доходов. Но те «прибыли», которые мы уже обрели и приобретем в ближайшие несколько дней, не определяются только лишь в денежном выражении. Мы приобретаем власть. Огромную, практически никем не контролируемую, я бы даже сказал, чудовищную. «Зомби-7» — препарат, способный в корне изменить отношения между людьми без применения насилия. Семь доз «Зомби-7» — и человек неуправляемый, закоренело преступный, даже невменяемый обретает абсолютную дисциплинированность, честность, верность долгу, феноменальные интеллектуальные и физические возможности. Из любого — подчеркиваю это, леди и джентльмены! — идиота мы можем сделать полезного обществу человека. И что очень важно — безопасного. Правда, при необходимости такому человеку можно будет придать и агрессивность, причем агрессивность мощную, во много раз превосходящую уровень агрессивности хорошо подготовленного профессионального солдата. Однако проявляться эта агрессивность будет лишь по команде, поэтому никаких «поствьетнамских» или «постафганских» синдромов такой солдат испытывать не будет. Но самое главное — каждый человек, получивший семь доз «Зомби-7», будет испытывать счастье и удовлетворение от любых действий, выполняемых им по команде. Он не станет требовать улучшения условий труда, он не спросит: «Зачем? Почему?» — он будет идеальным исполнителем. Вот что такое «Зомби-7», леди и джентльмены. Думаю, что каждый из нас даже не осознал, какие огромные перспективы открываются перед Человечеством…
Тут Чудо-юдо закатил глаза, очевидно представляя себе эти радужные перспективы. А мне, когда я дослушал до этой паузы, вдруг до неприличия захотелось заорать: «Sieg Heil!», хотя к идеям Адольфа Алоизовича я всегда относился с известным скептицизмом. Подсознательно! Это было похоже на действие хорошо знакомой РНС, но только похоже. Если бы РНС дала команду, я бы выполнил ее тут же. Там был мгновенный, остронаправленный импульс-приказ, который тут же приводил в действие мышцы, заставлял двигаться, оборачиваться, стрелять, наносить удары или говорить те или иные фразы. Здесь было нечто иное, я чувствовал, что эта мысль посетила не только меня, но и всех остальных. И шла эта волна от Чудо-юда. Он излучал эту волну как бы по нарастающей, потому что желание заорать «Хайль!» держалось в течение двух-трех минут, причем если в первые несколько секунд желание ощущалось как нелепая причуда, то затем — как вполне допустимая вещь, а где-то на пике — как жизненная необходимость. Вероятно, если бы Чудо-юдо продержал эту волну на пару секунд дольше, все присутствующие вскочили бы с мест, выбросили руки в фашистском приветствии и заорали бы этот «Зиг хайль!», как бравые фрицы на партайтаге в Мюнхене. Но, видимо, Чудо-юдо вовсе не собирался заставлять нас орать. Он лишь дал понять, что может заставить. Без всякого «Зомби-7», каким-то иным способом. И у всех — буквально у всех! — сидевших за одним столом с моим отцом понимание этого в той или иной степени отразилось на лице. У Сесара Мендеса появилась какая-то болезненная гримаса, будто он язык прикусил; у Лусии, Ленки и Эухении — некая озабоченность: «Как же он, сукин сын, такое делает?»; у Перальты — явный испуг, у Бетти и Тани — явный протест.
