Георгий Зайцев точно знает, кто он таков – он самозванец. Сын кузнеца, воспитанный в дворянской семье, он повсюду чужой. Однако взгляните на него теперь: вот Жорж Левр в Париже, окружен богемой, роскошными женщинами и влиятельными мужчинами. Он водит дружбу с Дягилевым и Стравинским и завсегдатай в салоне Мисси Серт. Только какова будет цена этого притворного, бутафорского счастья? Свобода, совесть, любовь – или все вместе?..
Спасибо большое за выбор моей книги. Я искренне надеюсь, что вы получите удовольствие от прочтения и прекрасно проведете время.
Среди героев этого романа – искусство начала XX века. Очень сложно уместить все, о чем хотелось написать, в один сюжет, но я старалась концентрироваться и опираться на факты весьма сжатого промежутка времени. Сразу оговорюсь: это не биографическое произведение, хотя основными действующими лицами, наряду с вымышленными персонажами, являются в том числе когда-то жившие реальные люди. Поэтому при обращении к известным, ключевым для моего романа фактам я позволила себе толику вольности и фантазии.
Солнце невыносимо слепило глаза. Как оно сумело пробраться в горницу через грязное маленькое оконце? Вчера целый день всей деревней ждали солнышка, но его не было. А сегодня – пожалуйста, светит, да еще так ярко. Слишком ярко.
– Когда же это закончится? У меня нет больше сил, – прошептала девушка и снова застонала. Единственное, что она чувствовала, – это боль, которая была повсюду, кроме которой не осталось больше ничего. Она провела языком по растрескавшимся губам и почувствовала соленую влагу – это пот или, может быть, слезы, что катились градом по ее лицу.
– Тужься, Настасья, тужься! Скоро выйдет, – слова тонули и растворялись в криках. Кричала, судя по всему, сама Настасья, но до конца осознать свой крик уже не могла.
– Видно, большая голова у ребятенка, – проскрипел старческий голос.
Дальше девушка ничего не слышала. Скрутило от боли так, что Настасья решила, будто отдала богу душу. Прошла вечность, и она снова почувствовала свое разрывающееся от боли тело, а во рту – привкус крови: видно, раскусила губу.
– Живехонька она там? – сквозь собственную агонию услышала Настасья, как спрашивала повитуха тетку Авдотью.
– Ой, хоспади, совсем побелела Настасьюшка наша! – запричитала тетка. Через некоторое время Настасья почувствовала мокрую тряпку у себя на лице.
– Ничего, все девки рожают, куды деваться-то? – скрипела повитуха. – Тужься, давай, Настя.
Настасья потеряла счет минутам, часам, она чувствовала только яркое солнце и непроходящую, мучительную боль.
– Кажись, пошел, – голос Авдотьи утонул в ее крике.
Перед глазами пошли черные круги, девушка силилась открыть глаза, но веки отказывались ей подчиняться. Вдруг она услышала плач младенца, он был слабым, словно мяуканье котенка, но этот звук придал ей сил. Настасья приоткрыла глаза и увидела тетку Авдотью, которая пеленала новорожденного.
– Кто это? – прошептала Настасья, эти слова отняли у нее последние силы.
– Так мальчонка же, – скрипела повитуха. – Вот же пень упрямый, не хотел выходить.
«Мальчик! Счастье-то какое!» – хотела крикнуть Настасья, но не могла. Очень хотелось спать, провалиться в темную бездну, чтобы только солнце так ярко не светило…
– Похоже, забылась сном Настасьюшка, – посетовала тетка Авдотья.
– Ох, боюсь, не возвратится она оттудова, – отвечала ей повитуха.
– Да что ты несешь-то, матушка! Да разве ж можно говорить-то такое! Тут дитя надрывается.
Тетка Авдотья подошла к кровати и погладила роженицу по голове. Лоб был мокрым и холодным, будто не у живого человека.
– Настасья, да что с тобой такое? – спрашивала участливо и боязливо тетка. – Дитя орет, кормить надобно, посмотри на него, красный какой.
Веки девушки затрепетали, она словно вынырнула из прохлады под горячее яркое солнце, застонала от боли. Приоткрыв глаза, она с тоской и отчаянием посмотрела на сына, на ее растрескавшихся губах на секунду мелькнула вымученная улыбка, и она прошептала:
– Нареките Георгием и передайте, что я свою жизнь Богу отдаю во имя него. Он должен стать великим человеком…
Вскормленный деревенскими бабами, пребывающими в природной молочной активности, Жорка рос крепышом и требовал внимания в любое время суток. Он таращил круглые глаза, разевал рот и умилительно морщил нос, от чего сердца соседских женщин надламывались, они жалели сироту и праведным крестом поминали покойницу Настасью. Мальчугана помогали растить всей деревней – несли тряпки для пеленания, сушеные травы для отваров и козье молоко. Брат Василия Иван принес люльку и посылал своих дочерей помогать качать малыша, пока Василий работал в кузне.
Отец Жорки был лучшим кузнецом во всей округе. Подковы, которые он ковал, держались на копытах лошадей долго, а плуги, мотыги, вилы ценились за надежность и удобство. Работы в деревне всегда было много, а после смерти молодой жены Василий стал и вовсе пропадать в кузне, откуда с самого раннего утра и до вечера раздавались четкие, сильные удары кузнечного молота по раскаленному металлу.
Вокруг все шептались, что он плохо перенес вдовство и теперь загонял себя в гроб, работая на износ и приходя в избу только ночевать. Чадом своим он не интересовался. Возвращаясь в избу к ночи, он будил девчушку – дочь брата Ивана – и отправлял ее восвояси. Он не любил лишних людей дома.
