Подводя итоги шестидесяти прожитым годам, поневоле задумываешься: зачем жил, зачем работал? Кому нужна твоя работа литературного критика? Да и что это такое — литературный критик?
Конечно, приятно поддержать друзей и единомышленников. В своё время и Александр Пушкин на упрёки в свой адрес, мол, печатает и пропагандирует в журнале "Современник" не ахти каких талантливых литературных друзей, того же Кюхельбекера, к примеру, отвечал, что друзья ему дороже злобной литературной черни. К тому же он и как поэт понимал необходимость литераторов самого разного уровня, важность опоры на верных соратников. К примеру, и в нынешнем "Нашем современнике" давно уже само существование журнала как знамени русской национальной литературы гораздо важнее тех или иных малозначимых публикаций.
Значит, критику необходимо лишь поддерживать те или иные общественные и политические направления в литературе, почти не обращая внимания на художественную ценность самих произведений? Нет, нет и нет. Конечно, направленность критика крайне важна, и никуда он не уйдет от политики, от своей политической ориентации и национального менталитета. Но не может быть спора без самого предмета спора. Не может быть литературной полемики без самой литературы.
Есть немало условно называемых критиков, которые напрочь лишены чувства слова, эстетического вкуса, но готовы поддержать любую книгу, если по идеям своим она этим критикам близка. Я не считаю подобных критиков — критиками. Это в лучшем случае — литературная публицистика. Талантливых литературных публицистов много.
Талантливых критиков всегда во все времена и в любой стране крайне мало. В России в любую эпоху найдешь немало первоклассных прозаиков, хороший яркий поэт — достаточно редкое явление, но критиков же всегда можно пересчитать по пальцам. Это самый редкий литературный дар. И потому, когда критиков в наличии нет, их роль выполняют сами поэты и прозаики. Бывали в истории и случаи, когда великие поэты и прозаики становились незаурядными критиками. Вспомним Александра Пушкина или Александра Блока. Из наших современников отмечу блестящий критический дар Александра Солженицына. Поначалу я вскользь просматривал его литературные заметки, но достаточно быстро увидел их эстетическую и общественную ценность, его точное и объективное видение литературы. Даже одна-единственная фраза, например: "природный метафоризм Проханова" даёт важнейшее представление о художественных особенностях анализируемой прозы.
Но, честно говоря, чаще даже яркие писатели лишены критического дарования. Помню, сколько различных графоманов рекомендовал "Нашему современнику" Виктор Астафьев. Не принимал чуждых ему поэтов Юрий Кузнецов. Это отнюдь не снижает их великую роль в русской литературе. Лев Толстой не стал писать слабее от того, что перечеркнул Шекспира. Да и Шекспиру от этого хуже не стало. Но то, что позволено прозаику и поэту, не должно мешать критику ясно видеть весь литературный процесс своего времени.
Критик, худо-бедно, но определяет иерархию талантов в литературе, и в этом никто не может ему помочь или помешать. Время — самый великий критик, потом установит окончательную иерархию в литературе, но даже время будет опираться на прогнозы критиков. Бездарный критик и иерархию установит ложную, быстро разрушаемую.
Первое условие для реальной литературной критики — это чувство слова. Как бы ни были важны те или иные идеи и идеалы, сначала должен родиться сам ребенок, то есть художественный текст, а уже потом этот ребенок начинает примерять свою одежду. Думаю, что чувство слова, художественное чутье для критика даже важнее собственного критического литературного дара. Немало ведущих критиков и в девятнадцатом, и в двадцатом веке сами были небрежны в слове, не считались тонкими стилистами, но качество чужого текста определяли точно. Впрочем, и я стал литературным критиком, скорее всего, из любви к талантливой прозе. И поэзии. С детства был пристрастным читателем, собирал редкие книги по русскому Северу, начиная с изданий восемнадцатого века, по русскому авангарду, по русскому зарубежью. Может быть, и объездил практически все центры русской эмиграции от Мюнхена до Монтеррея, от канадского Монсевиля до французской Ниццы ещё и потому, что отовсюду привозил редкие книги. Писать о других мне казалось интереснее, чем писать собственные стихи и рассказы. История книги или судьба писателя иногда оказывались интереснее, чем многие политические сиюминутные события.