Э.Л. Думаю, что я пришёл уже подготовленным в тюрьму. Человеком определённого возраста и определённого опыта. Каких-то особых изменений во мне тюрьма не произвела. Разве что я проверил самого себя на терпение, на способность жить в монашеско-тюремной аскезе. Я был уверен, что выстою, и выстоял. Мне грозило очень много лет, и это было всё крайне серьезно. Прокурор запросил чудовищный срок. Если постатейно, то в общей сложности, 25 лет. Подумать на минуточку. Полный мрак. Путём частичного сложения он как бы смилостивился и запросил всего лишь 14 лет. Вот как. Они хотели меня сгноить в тюрьме.
В.Б. Так уж получилось, что в тюрьме ты праздновал свой юбилей. Мы отпраздновали его в Большом зале ЦДЛ здесь в Москве, послали тебе бутылку стариннейшего коньяка от олигарха. А как ты праздновал в Саратове?
Э.Л. О том, как вы здесь провели вечер в ЦДЛ мне рассказывали, спасибо и тебе и другим. Вообще спасибо всем писателям, оказавшим поддержку, подписавшим письма протеста, обращения в суд и так далее, спасибо газетам, тоже активно поддерживавшим меня. У нас всё-таки есть уже хоть какое-то гражданское общество. Иначе бы мне сидеть в тюрьме еще много лет. А свой юбилей я в тюрьме отпраздновал в пределах возможного, хорошо перекусили, почефирили и легли спать. Вот и всё. Никаких приключений не было. Много поздравлений пришло с воли. А березовский коньяк я выпил, уже когда вышел на волю.
Они сидели за вечерним столом на кухне, под низким матерчатым абажуром, под которым сверкало праздничное убранство. Плужников, спокойный, серьезный, закованный в стеклянную призму, в разглаженной, не новой рубашке, в которую Аня его обрядила, молчал, остановив взгляд где-то за ее головой, на темном оконном стекле, где слабо переливалась невидимая слюдяная Москва. Аня ухаживала за ним, подкладывала на тарелку разные вкусности, надеясь, что их вид, аромат разбудит в нем голод, оживит лицо, наполнит зрачки острым веселым блеском.
— Уж не знаю, что и подумать, — хлопотала она. — Прямо как в сказке про скатерть-самобранку. Или про курочку Рябу, что снесла золотое яичко. Или про спящую царевну. Спящая царевна — это ты, никак не проснешься. И кто тебя заколдовал? И откуда ты такой взялся? — она старалась до него достучаться, говорила с ним, как с малым ребенком, чтобы он, немой, слушая людскую речь, обучался словам.
— Видишь, раскошелилась, купила вино. Я прежде любила грузинское, "Мукузани", "Телиани". Теперь такое не сыщешь. Отведаем "Каберне". А тебе какое нравится? Может быть, водка? Или коньяк? Если ты молчишь, как мне узнать, какое...
Он не отвечал. Не мигая, смотрел мимо нее в зеленоватое окно, за которым струилась таинственная водяная зыбь.
— Ладно уж, Бог с тобой, выпьем молча, — она наполнила черно-красным ароматным вином свой и его бокалы. Вставила в его пальцы хрупкую стеклянную ножку. Приподняла его тяжелую руку, убедившись, что он не выронит хрупкий, с темно-алой влагой сосуд.
— Не знаю, как тебя зовут. И откуда ты взялся на мою голову, такой заколдованный. И как тебя расколдовать. Лицо у тебя хорошее, доброе. Глаза печальные. Душа у тебя запечатана, и я никак не могу ее распечатать. Пью за тебя. Чтобы ты исцелился и злые чары тебя отпустили, — она выпила вкусное вино, чувствуя, как хлынуло ей в душу горько-сладкое тепло. Взяла его руку в свою. Поднесла бокал к его сжатым губам и осторожно влила вино в его сухие губы. Видела, как медленно, малыми глотками, он пьет, не чувствуя вкуса вина, продолжая смотреть в таинственное, неведомое ей пространство.
Она ухаживала за ним. Подавала на вилке то лепесток прозрачной розовой рыбы, то ломтик смуглого копченого мяса, то твердый завиток малиновой бастурмы. Вливала в него малыми глотками вино, надеясь, что мягкий хмель своим чудным дурманом оживит его, растопит холодные льдинки зрачков. Не забывала и себе подливать, чувствуя, как ярче начинает гореть лампа под абажуром, как славно звенит стекло, когда она сближает свой и его бокалы.
— Представляешь, иду сегодня по Остоженке, смотрю, стоит легковая машина какой-то ослепительной иностранной марки, а в ней за рулем — красивая женщина. Сзади, тихонько пятясь, подъезжает самосвал. Начинает поднимать свой кузов, нависает над лимузином, а из кузова — не бетон, не глыбы асфальта, а ворохи красных роз. Засыпали весь автомобиль, так что крыши не стало видно. Словно сметали огромный стог из свежих цветов. Я изумилось — это что? Безмерная купеческая блажь? Или истинная любовь? — она хотела поразить его воображение, увидеть хотя бы мимолетный отклик. Но он молчал, словно изваяние, чьи глаза раз и навсегда были устремлены в несуществующее каменное пространство.
Она не оставляла своих попыток: