Сквозь соломинку под гигантским давлением можно прокачать всю воду океана. Оставшееся до президентских выборов ускользающе малое время кипит страстями, маршами и митингами, яростью слов и поступков, которые превращают предвыборное время в огненную стремнину. Перед нами разворачивается удивительный фестиваль политических спектаклей. И у каждого — свой режиссёр, свой взволнованный зритель, свои декорации и суфлёры.
Зюганов на коммунистических митингах, стараясь быть твёрдым и грозным, хмурит брови, двигает желваками, говорит о национализации недр, о бесплатной медицине и образовании, вызывая сочувствие и понимание немолодых участников митинга, черпающих вдохновение в трепете красных знамён. Их лидер, желая быть красноречивым и ярким, произносит слово «социалка». И сквозь это словечко уходит в землю всё электричество его твёрдых речей, и возникает странное чувство, что аккумулятор пуст и уже не способен сдвинуть с места отяжелевший политический грузовик.
Сергей Кургинян собрал молодую фалангу воспламенённых его гипнотической страстью, его магическими заверениями в том, что Советский Союз будет восстановлен, и они, молодые бойцы, будут сражаться за этот прекрасный загадочный образ будущего.
Жириновский появляется перед своими адептами в полковничьей папахе, в неловко застёгнутой мешковатой шинели, и его знакомый трескучий голос полон великолепных и дурных обещаний. Сам он по-прежнему веселит и пугает, как веселит и пугает киногерой Тарантино. Сочетание яркой безвкусицы, пузырящейся страсти и завораживающего абсурда.
Миллиардер Прохоров экспонирует себя среди бойцов спецподразделения «Альфа», что-то невнятно вещает — и прославленные бойцы, пробитые чеченскими пулями, опалённые Бесланом и Норд-Остом, с аппетитом жуют икру, внимая миллиардеру как своему военному и духовному лидеру.
Несистемная оппозиция — это бурлящий поток, где оранжевый мешается с красным, голубой с зелёным, имперский с местечковым, блудливое с героическим, лживое с богооткровенным. Этот поток катится по площадям и улицам, оставляя после себя на асфальте множество оторванных подмёток, среди которых подошва Ильи Пономарёва становится «Авророй» оранжевой революции.
И всё же, сколь ни ярки и талантливы упомянутые театральные представления, как ни смешны и наивны анекдоты из книжки Зюганова, как ни аппетитно похрустывают в руках Жириновского сторублёвки, которые он мечет в толпу, как ни великолепно смотрятся двадцать миллиардов Прохорова под охраной богатырей спецназа, самым неожиданным и ярким был театр Владимира Путина. Путин ещё раз подтвердил свою удивительную способность меняться, подобно голографической картинке — в зависимости от того, под каким углом и какой интенсивности падает на неё свет.
Мы знаем о почти незаметном Путине, который клал бумажные папочки на стол Собчака и, быть может, приносил ему кофе. Мы знаем Путина как лёгкую милую бабочку, которую олигархи пересаживали с цветка на цветок.
Мы помним Путина в истребителе над дымящимся Грозным, где он принимал парад среди разгромленной чеченской столицы, и глаза его светились, как сталь пулемётных стволов. Мы помним его действия — точные, как скальпель хирурга, когда он перерезал пуповину, связывающую его с Березовским, унижал гордеца Гусинского, сажал на цепь Ходорковского, пропалывал НТВ, после чего либеральная журналистика навсегда перестала называть себя четвёртой властью, а стала обувным рожком, с помощью которого Путин натягивал свои штиблеты.
Мы помним Путина, когда он смирял взбесившиеся регионы, помещал горделивых князьков Поволжья в банку с мухами. С точностью и спокойствием политического робота приваривал друг к другу распадавшиеся регионы, устраивая вертикаль, вокруг которой выращивался холодный кристалл государственной власти.
Мы помним Путина, который красовался в окружении Буша, Саркози и Берлускони, его вальяжность, нарочитую изысканность и небрежность, словно он накурился кальяна и поддался чарам жрецов мировой религии. Он упивался посещением чужих дворцов и курортов, не избежал обольщения мировой властью, поверил в то, что принят в клуб равных, и казалось, с небрежением и досадой относился к России. Так и не запустил долгожданное русское развитие. Оставил прозябать русские городки и селения. Отмахивался от ржавеющих кораблей и падающих наземь самолётов и выглядел чужаком в стране, которая дала ему жизнь и власть.
Было странно видеть его без устали разъезжающим по огромной стране, когда он появлялся то там, то сям, целовал в живот всевозможных мохнатых зверушек, забрасывал блесну в рыбный омут или залезал в очередную нелепую машину, самозабвенно крутил руль, вызывая уныние и тоску у миллионов людей, созерцающих забавы лидера.
