— Что нового в городе, Джано? Ты там, как говорится, в сферах, а мы здесь навоз месим...
Джано с Григолом заводят речь о политике: Китай, Израиль, еще какие-то там названия. Мне неинтересно. Шут с ним, с Китаем. А Доментий мой слушает, смотрит, но не вмешивается — не нашего, дескать, ума дело. Обидно за него, робеет он как-то умных людей, умных разговоров избегает, а ведь не глупее других.
Мне забываться не ^годится, за столом следить надо: в кувшины вина долить, лобио в миски добавить, сыр и помидоры нарезать, хачапури разогреть...
Григол хоть и при одном глазе, а все замечает, от политики отвлекся, окинул меня быстрым взглядом и Доментия по плечу хлопнул.
— Огрузинил ты ее, Доментий! Совсем грузинка! Молодец!
Джано меня останавливает, за меня тост провозглашает. Слушаю краем уха. Умеет, артист! Прямо кружева языком плетет! И нашей с Доментием любви коснулся: там вдали от родины, где было ему холодно и одиноко; и первые дни после приезда вспомнил: прямо скажу, кое-кто из нас настороженно молодую встретил...
— Где все это теперь? Поля тнас победила, завоевала. А чем, спрашивается? Самым неотразимым оружием: женственностью, добротой, домовитостью.
— Тебя она, может, только сейчас победила, а я с первого взгляда сражен,— пророкотал Григол. И, сверкнув единственным глазом, улыбнулся мне.Я выслушала всех, потупившись, скромненько улыбаясь, поблагодарила, как полагается, пригубила стакан — выучилась наконец. Потом наклонилась к Додо и шепнула: в хлев надо сходить, корову подоить, присмотри тут, дескать, без меня. Она чмокнула меня в щеку.
— Иди уж, иди, образцовая хозяйка...
Уходя с веранды, услышала, как учитель Григол обратился к Шалико:
— Шалико, парень, объясни, ради бога, какими органами ты застолье чуешь? Куда ни придешь, он тут как тут!
Шалико с довольной ухмылкой пробурчал что-то под нос.
— Я читал где-то, что пчелы наделены феноменальным обонянием,— продолжал Григол.— Может, и он вроде той пчелы? Может, у нас под носом феномен живет? Надо бы нам его обследовать для науки. А, Шалико? Что ты на это скажешь? Согласен для науки? А?
Вот ведь умный человек, а тоже удержаться не может. Дался им этот Шалико...
По крутой тропинке поднялась в хлев, кликнула Петьку, чтобы теленка подержал. За Петькой пришлепали мальчишки, вошли цепочкой, выстроились за моей спиной, сопят тихонько, перешептываются.
В хлеву приятная духота распаренного жарой навоза и молодого сена, сохнущего под крышей. У входа рыжий бычок привязан, недели две как на ноги встал.
Сначала мы подпустили теленка к корове и смотрели, как он сосет, а корова осторожно обмахивается хвостом и косится на нас. Потом Петька оттащил теленка. Тот пытался вырваться, Петька пыхтел, обняв его за шею, приговаривал:
— Стой, да стой ты! Ох, и сильный стал, ма...
А кто-то из ребятишек тоненько поскуливал. Я оглянулась, за моей спиной пританцовывал на месте и скулил Буба.
— Ты чего? — спросила я.— По-маленькому хочешь?
Он затряс головой.
— А что с тобой?
— Теленочка жалко...
— Ничего, сейчас кончу и опять ему дам...
Когда тугое вымя размякло под пальцами, я забрала подойник и сказала Петьке:
— Отпускай!..
Теленок с разгону потерял вымя, потом нашел и стал тыкаться, поддавать, находя и теряя губами соски, а Буба, присев возле него на корточки, переживал и глотал слюнку.
Я накрыла ведро марлей, велела Пете отнести его в погреб, а сама заглянула к свиньям. Огромная тучная матка лежала на деревянном настиле, а у ее живота, налезая друг на друга, толкались и повизгивали десятидневные поросята. Беленькие, пузатенькие, с чистой сухой щетинкой и лихо закрученными хвостиками, они были до того хороши, что я позвала ребятишек:
— Мальчишки, полюбуйтесь-ка на них!
Буба прямо обмер у высокого порога.
Поросята по очереди выбирались из кучи, отходили в сторонку и стояли, покачиваясь, точно пьяненькие, моргая черными глазками и подергивая розовыми пятачками, как будто уговаривая себя: «Может, хватит?» И каждый раз оказывалось, что нет, не хватит, хорошо бы еще поесть, и поросята снова лезли в кучу, расталкивали повизгивающую братву.
Вернулся Петя с пойлом для свиньи, наполнил корыто, но свинья не спешила встать. Я слышала, как ей трудно и больно.
Уходя, мы вывели теленка и привязали к частоколу. Он нежно и обиженно мыкнул, оглядываясь на хлев. На губах белеет молоко.
Я спустилась во двор. Смеркалось. За столом я увидела нового гостя — рядом с Шалико полыхал румянцем толстый, как бурдюк, мельник Гурам, наш сосед и дружок Доментия со школьных лет. Кажется, из их класса только они двое в селе и застряли.
Додо, не дождавшись моего возвращения, перебралась в гамак между двумя сливами.
— Ну, как они там? — спросила я, проходя мимо.— Ничего не надо?
— Черта лысого им надо! — с досадой отмахнулась Додо.— Видно, надолго засели.
Гурам поздоровался со мной:
— Добрый вечер, Поля! — и продолжал объяснять что-то Григолу.
Жаль, Гурам без жены пришел — подружка моя Этери засучила бы сейчас рукава, помогла бы, добрая душа. Что-то она реже стала к нам подниматься. Может, обиделась на что?
