У него было намерение оставить ее одну до утра. Это было правильно, особенно в свете того, как мучительно она, наверное, будет чувствовать себя, когда проснется. Но он был сделан не из камня, и ощущение ее роскошного тела, прижатого к нему, настолько переполняло его, настолько влекло, что грозило затмить всякую разумную мысль.
– Лилли, – сказал он, надеясь, что она не заметит, как сдавленно звучит его голос. – Я думаю, нам нужно поговорить.
Она с серьезным (очень серьезным) выражением лица повернулась в объятиях Робби, чтобы видеть его. Головокружительное ощущение минутной давности исчезло почти мгновенно.
– Конечно, нужно. Как, по-твоему, мы это уладим?
– Уладим что?
– Мы должны договориться, как будем себя вести, вернувшись в лагерь.
Она была права.
– Наверное, мне придется научиться выносить это, – решился он. – Я думаю, у меня нет ни малейшей надежды уговорить тебя вернуться в Англию?
Она улыбнулась ему мягкой, но встревоженной улыбкой.
– Я не могу вернуться, Робби. Ты это знаешь. И даже если я вернусь в Лондон, – продолжила она, – нет никакой гарантии, что я буду там в безопасности. Ты, как никто другой, знаешь, какой переменчивой бывает жизнь. Я могу заболеть. Могу попасть под машину, на мое жилище может сбросить бомбу цеппелин…
– Но опасности, которые грозят тебе здесь, гораздо серьезнее, – настаивал он.
– Может быть. Но я смирилась с ними, Робби. Правда. Такую цену я должна платить, чтобы выполнять мой долг.
Они смотрели друг на друга, ее слова повисли в воздухе. «Долг». Почему такая абстракция должна мешать их счастью?
– Ты много читал стихов, когда учился? – спросила она. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя от удивления, вызванного этим ответом, и сформулировать свой.
– Не очень. В основном классику. Вергилия, Гомера. Почему ты спрашиваешь?
– Ты когда-нибудь читал «Дуврский берег»?
– Да, случайно читал. Мой преподаватель английского любил Мэтью Арнольда.
– Это мое любимое стихотворение. Но я никогда не понимала его. Толком не понимала. До этого дня.
– Что ты имеешь в виду? – спросил он, заинтригованный таким поворотом их разговора.
– Все, что поэт знает, все, в чем он уверен, ускользает от него. И что же он делает? Он обращается к той, которую любит. «Пребудем же верны, / Любимая, – верны любви своей». Пусть рушится мир, говорит он ей, но он по-прежнему уверен в любви.
Ее глаза блестели от непролитых слез, она взяла его лицо в свои ладони и сказала:
– Я тебя люблю. Я всегда тебя любила. Даже когда ты меня ненавидел, я тебя любила.
Он закрыл ее рот поцелуем, и она смолкла, а потом отвел ее от себя настолько, чтобы можно было заглянуть в ее глаза.
– Я никогда не ненавидел тебя, – сказал он ей, всей силой своей воли посылая ей сигнал верить ему. – Ни на одно мгновение. И я готов отдать все, чтобы развеять ту боль, которую причинило тебе мое недостойное поведение. Я люблю тебя, Лилли. Я бы хотел предложить тебе больше этого, больше, чем себя самого. Ты заслуживаешь…
– Посмотри на меня, – потребовала она. – Ты – вот то единственное, чего я когда-либо хотела. Всегда – тебя одного.
– Я…
– Я бы ничего не стала в тебе менять. Ничего. Ты должен это знать. Когда война кончится, мы будем вместе. Что бы ни случилось, мы будем вместе.
Она улыбалась, в ее глазах горел яростный, подлинный восторг, и он поймал себя на том, что улыбается ей в ответ, исполненный благодарности и другого чувства, которое он пока не мог определить.
И вдруг он узнал его. Он заглянул в ее глаза, в ее прекрасные карие глаза, которые с восхищением смотрели на него, и узнал это чувство, хотя оно никогда не посещало его прежде.
И звалось оно радостью.
Лилли проснулась на рассвете, ее мысли метались вокруг того, что случилось за последние двадцать четыре часа, трагическое и прекрасное. Ее первая мысль была об Эдварде. Если бы только она могла поверить, что он в сознании, что жив, что может видеть бледное сияние рассвета, окрасившего небо. Ее сердце жаждало этого, страдало по определенности, но война умела душить такие надежды.
Она повернулась к Робби, который лежал на спине и крепко спал, одна его рука лежала на лбу. Она смотрела на его лицо, такое дорогое, такое знакомое, он словно всегда, а не несколько последних часов, принадлежал ей. Как было бы прекрасно и дальше быть рядом с ним, проверить на прочность установленное между ними перемирие и обещания, которые они дали друг другу. Но она до конца дня должна вернуться в лагерь, а с учетом того, как часто поезда теперь выбивались из расписания, ей нужно будет уехать до полудня, чтобы не опоздать.
