Моник и Фред сдали свою квартиру на рю де Сен-Пер, и я окончательно перебралась в «Отель дю Миди». Занятия в «Гранд шомьер» я посещала регулярно, но к началу почти никогда не приходила. Через несколько недель бесплодных попыток привести свои бумаги в порядок Милош оставил все как есть до следующего семестра. Придется дожидаться октября, никуда не денешься. А пока он начал давать уроки русского языка для студентов, изучающих Восток.
Время от времени к нам заглядывал Серж с письмами от родителей Милоша и новостями из семинарии. И каждый раз говорил о ярости епископа Рытова по поводу ухода Милоша, которая не только не ослабевала с течением времени, а, казалось, еще больше разрасталась. Милош напрягался и молча выслушивал Сержа.
Он не просто ушел из семинарии. Он ушел под напором неприемлемых для него самого обстоятельств. Ему никогда не хотелось бросить все вот так, в порыве гнева. Его будто бы обманули, провели, не дали выбрать самому, и он злился за это на Рытова.
Долгое время он был не в состоянии взяться за письмо родителям, все откладывал и откладывал.
А когда решился, уже после Рождества, в его послании в основном отразилась боль из-за того, что разрыв произошел так внезапно. Милош бесконечно уважал своего отца и безумно нервничал, ожидая его реакции. Одна мысль о том, что он причинит боль этому дорогому для него человеку, сводила его с ума. Несколько дней письмо валялось у Милоша в кармане; он никак не мог заставить себя опустить его в почтовый ящик. Поняв, что я заметила это, он потупил взор и в тот же день, проходя мимо почты на рю де Университет, вытащил его из кармана, купил марку и опустил в ящик. В глазах его была тревога.
Ответ пришел только через две недели. И две недели он ждал его, день за днем, не желая обсуждать это. Казалось, он вообще не хотел говорить на эту тему. По крайней мере, со мной.
И вот Серж принес ответ. Милош опасливо взял в руки конверт и отошел в сторону, не сводя с него взгляда. Мы с Сержем сделали вид, что ничего не заметили, и завели разговор о чем-то несущественном. Через минуту-другую лицо Милоша просветлело, плечи расслабились.
- Все в порядке. Он говорит, что я правильно поступил. Говорит, что понимает меня.
Как здорово было видеть безмерное облегчение, явно написанное у него на лице. Серж поглядел на меня и выдохнул, всем видом показывая, что опасность миновала.
У нас с отцом всегда были, мягко говоря, немного другие взаимоотношения, поэтому мне было трудно понять Милоша с его чуть ли не рабским преклонением перед родителями. Глядя назад, я понимаю, что если бы я задалась целью найти полную противоположность своему образу жизни и воспитанию, то более непохожего человека, чем Милош, во всем свете не сыскать. Я даже не представляла, как мне вести себя с ним, и постоянно чувствовала свою беспомощность. И теперь могла только от души порадоваться, что он обрел душевный покой, нашел взаимопонимание и с самим собой, и со своими родителями.
«Может, я и осудил бы тебя при иных обстоятельствах, в другое время. Однако в изгнании, в нужде и полном одиночестве, в котором ты, как я понимаю, пребываешь, поскольку Алексис сейчас в Германии, ты должен сам выбирать свой путь. Есть множество способов служить Богу. Твоей веры в Него вполне достаточно, так же как и моей веры в тебя. Выбери свой путь, строй свою жизнь. Не суди Рытова, не суди Церковь, не стоит делать горьких выводов. Твое сердце само подскажет тебе, что правильно, а что нет. Ты всегда это знал. Бог не оставит тебя, и я тоже» - так писал его отец.
Такси медленно продвигалось в вечернем потоке машин, останавливаясь на светофорах, упорно прокладывая себе дорогу.
Вот и конец пути, скоро я увижу Клода. Прямо как в те последние недели 1950 года, запутанные, нереальные, когда все свалилось на нас разом. Когда наша легкая, такая естественная жизнь пошла кувырком, когда все перевернулось с ног на голову, а мы оказались совершенно к этому не готовы.
Я вспомнила другое такси, и оно несло нас в больницу на севере Парижа. Мы сидели по бокам, Николь в центре. У Жана случился сердечный приступ прямо на улице. Бледные, молчаливые, мы не могли найти слов утешения, не знали, как поддержать ее.
Ночное бдение в холодной приемной больницы. Дежурные сестры бегали туда-сюда, не обращая на нас никакого внимания, а мы все ждали, что нам скажут - с Жаном все в порядке, ничего серьезного, он поправится, - потому что мы не могли принять эту смерть; и мы провели в этой ободранной, промозглой, унылой приемной всю ночь, до четырех утра. В конце концов, появилась одна из сестер и сказала нам то, что мы так хотели услышать. Он будет жить. Он будет жить.
И снова такси, где Николь наконец сумела заплакать, и снова дешевый отель, и туман над каналом, - и мы провалились в сон.
Через несколько дней Николь начала готовить отель к продаже. Жан будет жить. Но тихо, спокойно, на юге. Или не будет вовсе. Мы кивали, хотя еще не до конца осознали значение происходящего.