Когда совсем стемнело, я встал, пошатываясь, и всем стало ясно, что мне не до разговоров. Позже Рест показал мне мой гамак рядом с собой и Митаром; я отозвал его в сторону и, решившись, сказал, что очень беспокоюсь за отца, где он и что с ним, и не посмотрит ли Рест мой коммуникатор, что-то с ним неладно.
-- Обещаю вам, уль Рест, -- сказал я, -- что если налажу связь, я просто скажу, что жив-здоров и у кого я, но не скажу, где.
-- Я вам верю, -- сказал Рест, беря мой коммуникатор.
Рест вскрыл коммуникатор, внимательно осмотрел его, потом, сказав "контакты подсырели", протер их тряпочкой, помахал над печкой и наконец включил: эфир стал куда более чистым. Рест поставил на место защитную крышку, отключил коммуникатор и после моего "спасибо" тактично ушел. Сам я пошел куда-то вбок, пока хватало света неярких ламп возле печек, потом сделал шагов двадцать в темноту и встал за дерево. Долго я вызывал отца, было очевидно, что аппарат работает, но папа молчал. Молчал и Рольт. Я набрал номер Ир-фа и... поджилочки мои затряслись от радости: он мне ответил. Слышно его было плохо.
-- Охотник, миленький, -- зашептал я. -- Вы меня слышите?
-- О, хвала небу, -- прошептал он. -- Это ты, рыбак?
-- Я под городом, рядом, но не могу сказать, где.
-- Я тоже недалеко. Ночью буду в городе.
-- А где отец, папа где? -- зашептал я.
-- Успокойся, он или на севере, или уже летит оттуда.
-- Сделайте так, чтобы он знал: я жив и рядом.
-- Конечно, сделаю. Ты не ранен?
-- Не! А папу поймайте вызовом в полете.
-- Если будет возможность. Не волнуйся.
-- Я не могу сказать, где я, -- зашептал я. -- Долг чести. Но если я окажусь в городе, как мне быть?
-- Латор, -- шепнул он.
-- Он жив?
-- Да, хвала небу. Тебе нужна помощь? Не скромничай!.
-- Нет. Пока нет. Лучше не надо. Как я рад...
Не люблю я эти расхожие выражения типа "камень свалился с души", но, честное слово, со мной произошло именно это, я даже как-то обмяк, всякое напряжение снялось; хотя я и отдавал себе отчет в том, что мои проблемы далеко не разрешены, но копаться в них не следует, потому что достаточно выделить одну: как мне покинуть отряд Реста и Митара?
Прежде чем вернуться к гамаку, я внимательно огляделся в темноте. От лагеря шел слабый неяркий свет, вероятно, никто еще не спал. Я вгляделся в лес, став спиной к лагерю, и увидел наконец на равном расстоянии друг от друга шесть слабо светящихся точек. Свет этих шести точек был направлен в землю, и я догадался, что это шестеро ближних ко мне часовых. Каждый из них не видел другого, видел лишь слабый свет луча фонаря, направленного вниз. Свет горит -- значит, все в порядке: сосед жив. Прочесывать же лучом фонаря расстояние влево и вправо от себя каждый из них не мог: окажись рядом враг, он бы сразу понял, что это охрана, часовые.
-- Ну что? -- спросил меня Рест, когда я вернулся.
-- Старался, но все зря, -- сказал я. -- К отцу я пробиться не сумел. Не знаю, где он. И к улю Орику тоже. Либо он где-то далеко, очень, либо вы ошибаетесь, и он действительно заложник.
-- Дождемся утра, -- сказал Митар. -- Если нас не бросят в бой, вызовем для вас машину. Если же бросят, резоннее оставить вас в лесу, а потом попытаться забрать.
"Это было бы отлично, -- подумал я. -- Остаться одному".
-- А не пора ли нам спать? -- сказал Митар. Это был скорее приказ, который он тут же произнес громче, давая тем самым приказ и всем бойцам. Было отключено общее слабое освещение, и каждый стал укладываться в гамак, осторожно светя себе фонариком. Под двухскатным легким пологом помещалось четыре гамака, под пологом офицеров, Реста и Митара, было лишь два, для них, но мой, третий, поместился рядом с ними легко. Пистолет я давно уже спрятал в карман брюк, а ремешки коммуникатора и "плеера" застегнул на спине так, чтобы аппаратики не болтались. Мне был выделен гамак посередине между Рестом и Митаром, и я, демонстративно поставив свой рюкзак между собой и Рестом, улегся в гамак. Пора было спать. Если же говорить обо мне, -- то мучительно не спать. И при этом я чувствовал, что меня так и клонит в сон.
-- Как я слышал, -- сказал мне тихо Рест, -- на вашей Земле с войной покончено?
-- Да. Скопилось столько и такого оружия, что, начнись война, Земли бы просто не стало, ни одного живого существа.
-- Как бы ваша война убила самое себя? -- сказал Рест.
-- Что-то в этом роде, -- сказал я.
-- Это хорошо, -- сказал Рест, -- но мы поступили мудрее: уже очень давно мы, осознав свои возможности и возможности структур вещества, вообще отказались от сверхмощного оружия. Более того, Политория столь мала и мы так дорожим ее воздухом, а потому и лесами, что война в лесах запрещена обычными бомбами.
-- Это так мудро, -- сказал я, -- что непонятно, почему Политория вообще не отказалась от любых войн и, простите, всякого рабства.
-- Таков был порядок вещей, -- чуть сухо сказал Рест. -- Когда я молодым вступил в армию и не мог изменить этого порядка, я решил, по крайней мере, не столько поддерживать его, сколько посильно бороться с еще большим беспорядком, если он возникает.
