Директор остановился, глянул досадливо, тронул ремешок ручных часов, я не отставал.
— Знаете, как трудно энтузиастам! — сказал он. — Какого напряжения требует работа педагога! Целый день с детьми, необходимо каждую минуту рассчитать, заполнить, обратить на пользу воспитания. Выматываются ужасно! Их нужно понимать и поддерживать. Ошибки у них, конечно, есть. Но прежде всего их все-таки надо поддерживать, ободрять. Не охлаждать придирками. Не давать угаснуть энтузиазму…
Про себя директор не говорил, но как-то так получилось, что вроде бы и себя он похвалил не меньше, чем своих энтузиастов. А на мои вопросы так и не ответил…
Что я мог понять из спора Зинаиды Никитичны и Алены Игоревны?
Обнаружились две позиции. Одна, казалось бы, приземленная — «синица в руках». Другая «романтическая» или скорее «болтологическая» — «журавль в небе». Правда, по-моему, — в синтезе, в разумном слиянии позиций…
Надо присмотреться к педагогиням, понять, почему директор для них — кумир… Чем он привлек их?..
Вдруг я прав насчет «божка»? Тогда «старикам» должна быть объявлена война. Тогда их должны выживать — всеми силами, любым методом…
Чтобы остались только «свои»… Чтобы «володети и княжити»… И никакого сора из избы…
Неужели я прав?..
Мне надо госпитализировать восьмилетнюю Таню. Веду девочку, держу за руку, слушаю ее историю.
— …Бабушка у меня все время пьяная. И мама тоже пьяная. Бабушка с мамой дерется. А мама меня бьет. А папа у меня добрый. Он меня от мамы защищает…
Заведующей детским отделением оставляю направление, передаю конфеты для другой нашей — Иринки. Когда собираюсь уходить, Танюшка бросается ко мне, обвивает руками, плачет и не отпускает.
Потрясенный, пытаюсь не показать этого и говорю с бодростью в голосе:
— Ну что ты, дочура! Поправишься! Позвонишь мне по телефону, и я приду за тобой!..
— Вы как многодетный папаша!.. — вздыхает заведующая — женщина средних лет с лицом морщинистым, словно печеное яблоко. Говорит и движется она чуть суетливее, чем надо…
Я усаживаюсь и намереваюсь начать с ней задушевный разговор. Поделиться мыслями о том, как лучше обходиться с нашими детдомовцами. Но тут заходит главный врач.
Докторица расточает ему приветствия. Смотрит умиленно. Соглашается с каждым словом. И напрочь, наглухо забывает про меня.
Отсекает как объект, недостойный внимания.
Остолбеваю… Потом шумно встаю… Никакого эффекта… Выхожу на улицу. Вспоминаю, как воевал с главврачом. Совсем ведь недавно было…
Не он ли пустил слушок, что меня «выгнали»?.. Нет, зачем ему…
А Танюшка-то какова… Бросилась, обняла… Почему судьба их так терзает, этих малышек?..
Оглядываюсь: к стеклу прижалась, нос расплющила Иринка… Та, что папу в магазине искала…
Димка дождался моего возвращения…
— Мне интересно знаете что? — сказал спокойно, когда я открыл кабинет. — Не закон ли это жизни? Вашей взрослой… Маши хвостом перед сильным, тявкай на слабых. Мы ведь всегда в страхе: как бы старший не задел! Как бы без лишних слез! На малыше обиду выместишь — вроде полегче. А на тебе другие вымещают…
Димка помолчал, сглотнул слезу. Он волновался, пытался справиться с собой. Я ждал, смотрел доброжелательно. Мелькнула мысль, не скажет ли он, кто все-таки звонил по телефону тогда в поселок. Ведь лежит в больнице женщина. Должна же быть справедливость!
— Это всеобщий закон рабов, — сказал Димка твердо. — Нельзя так жить, не протестуя! Грубость — протест. И водка. И наркотики тоже…
— Неправда, Димка! Это самые глухие тупики. Самое жуткое рабство. А ты зовешь это протестом!..
Разговор наш вышел долгий, основательный. На бумаге его передать невозможно… Но о том, кто звонил, Димка так и не сказал…
Положил в изолятор Петьку-первоклашку. Его оттопыренные уши, просвеченные солнцем, самодельный лук были среди первых моих детдомовских впечатлений.
К нему приходит шестиклассник Ваня. Как я понял, он дружит с Петькой и опекает его. Ваню я про себя назвал «артистом». Не шагает, а изображает, не говорит, а декламирует. Любит передразнивать. Мимика выразительна, движения — пластичны.
Ваня ходил три дня, а на четвертый устроил мне сцену.
— Выписывайте немедленно Петьку! Мне надоело сюда ходить!
— Еще рано выписывать. Он еще больной!
— А я не уйду отсюда, пока не выпишете!
— Не уйдешь — выведу.
— Ну конечно! Ведь я же не человек! Не человек ведь я!.. — сказал Ваня горько и ушел сам из изолятора.
И эта недетская горечь вдруг приоткрыла трагичность его жизни, которую он так остро ощущал…
Петька — хитрый человек. Таблетки старается не есть. На уколы приходит последним — авось иголки кончатся.
— Чего спешить поправляться! И так пройдет, без лекарства. А поправишься и снова — учись, учись. В изоляторе хорошо…
Скажет и смотрит, какое действие возымели его слова. Будто кот, играющий с мышкой.
— Если вы меня погулять отпустите, я другим ребятам сказки расскажу.
— Если вы мне компотика еще нальете, я баловаться не буду.
— Не выписывайте меня! Что вам, помощник хороший не нужен?..
Я смеюсь.
— Да тебя, наверно, недолго ждать назад!
