Все это в совокупности – статьи, речи, директивные письма, циркуляры и управление министерством пропаганды – Геббельс называл «методами ведения интеллектуальной войны». Он справедливо считал себя своего рода генералом, а свое министерство – генеральным штабом и придавал своей пропагандистской войне не меньшее значение, чем той войне, где вермахт проливал свою и чужую кровь.
Директивы по ведению интеллектуальной войны разрабатывались каждое утро на совещаниях под председательством самого министра. Начинались они в одиннадцать часов, за ними следовали две пресс-конференции – в час дня и в пять часов вечера, – на которых Фрицше или другие помощники Геббельса передавали прессе утвержденные утром указания.
На этих пресс-конференциях газетчиков инструктировали, о чем и в каком ключе следует писать, а какие вопросы опустить. Большое внимание уделялось, казалось бы, самым незначительным мелочам. При обсуждении официальных сообщений Германского информационного агентства почти всегда указывалось, какие новости передать полностью, а о каких только глухо упомянуть.
Как правило, на пресс-конференциях присутствовали представители министерства пропаганды (чаще всего Фрицше), глава департамента печати рейха доктор Отто Дитрих, который зачитывал «Тагеспароле», сотрудники министерства иностранных дел, с которым велась постоянная и напряженная закулисная борьба, и, наконец, представитель командования вермахта.
Присутствие на утренних совещаниях в конференц– зале по соседству с кабинетом Геббельса вменялось в обязанность руководителям всех департаментов – радио, немецкой и зарубежной прессы, театра, литературы, кино и всех прочих. В основном говорил Геббельс, остальным полагалось внимать ему. Позже они должны были передать его директивы тем, кого вызывали на пресс-конференции. Изредка представитель министерства иностранных дел робко замечал, что его начальник, то есть Риббентроп, не совсем разделяет точку зрения министра пропаганды по тому или иному вопросу. Однако обычно разногласия между Геббельсом и Риббентропом не выносились на всеобщее обозрение, а становились предметом переписки. Двое чиновников, которые вели обмен письмами, посмеивались над тем, что их министры до такой степени не ладят друг с другом.
В течение 1941 года Геббельс всячески пытался выиграть пропагандистское сражение за новый европейский порядок. Надежды на успех становились все более призрачными, пока, наконец, не стало совершенно ясно, что поражения не избежать. Геббельс понял это.
Сложилось весьма парадоксальное с точки зрения пропаганды положение. Пока велась психологическая война, пропаганда успешно помогала армии подавить сопротивление противника. Иными словами, она добилась ощутимых результатов там, где обычно успех труднодостижим. Теперь же, когда боевые действия на Западе были приостановлены, пропаганда оказалась бессильна убедить население в том, что война закончилась. Она ничего не могла сделать там, где, как правило, бывала эффективной, и это несмотря на тот факт, что в данном случае не искажала истину. Европейские армии были разбиты, но население оккупированных стран оставалось непобежденным и постепенно переходило к сопротивлению захватчикам. Повсюду зарождалось подпольное движение. Разумеется, борьба носила несколько пассивный характер и сводилась в основном к внезапным нападениям на части оккупационных войск, а офицеры гестапо вдруг с удивлением обнаружили, что без охраны разгуливать ночью по улицам чужих городов опасно.
Вермахт, СС и гестапо пытались объединенными усилиями подавить в зародыше восстание побежденных народов. Аресты и расстрел заложников стали обычным делом: пять французов за одного немца, десять бельгийцев за одного немца, пятьдесят поляков за одного немца – соотношение, как правило, определялось склонностями и настроением коменданта.
Геббельс старался всеми средствами усилить пропаганду на оккупированных территориях. Один из его зарубежных агентов как-то сказал на лекции: «Я искренне верю, что после великих побед, одержанных нашей доблестной армией, пришел черед пропаганды. Она должна помочь нам одержать духовную победу. Через тридцать или сорок лет вся Европа должна будет прийти к единодушному мнению, что немецкие принципы являются единственно верными. И эта задача будет решена».
Однако в действительности эта задача с каждым днем становилась все более и более трудновыполнимой, в основном из-за репрессивных мер, к которым прибегали оккупационные власти. Геббельс осуждал казни и экзекуции, разумеется, не из соображений гуманности, а только потому, что они оказывали противоположное воздействие на побежденные народы: вместо того чтобы запугать людей, они толкали их на открытое сопротивление.
