Обмелела Сена. Засохли листья большого орешника во дворе госпиталя. Миар отпустил своих сотрудников, его раздражала их вялость. Он работал до глубокой ночи, не замечая жары, усталости, голода. Еще в студенческие годы он обратил внимание на оборудование, одинаково несовершенное и грубое во всех лабораториях. Теперь Миар создавал аппаратуру, пригодную для исследования микроскопических доз вещества. Он вдруг понял (нет, правильнее сказать — почувствовал, всей душой почувствовал), что увеличение точности приборов ведет к открытиям, даже если работаешь с давно известными веществами.
Когда от резкого газового освещения начинали болеть глаза, Поль Миар выходил во двор, садился на каменные ступени, не остывшие еще от дневного зноя, и смотрел в черное небо. Где-то под этими же звездами у костра спал Жерар Десень. Поль отчетливо видел костер. Можно было даже закрыть глаза: пламя не исчезало. Это был отблеск огня газовых горелок. Поль терпеливо ждал, пока погаснет пляшущее в глазах желтое пламя, и возвращался в лабораторию…
За борьбой Десеня и Миара следили не только их коллеги-медики.
В лабораторию при госпитале св.
Валентина дважды приезжал Жюль Ренар. Сохранилась обширная переписка Миара с Рентгеном и Шоу. Анри Беккерель, лечившийся в госпитале св. Валентина, рассказывает, как однажды во дворе внезапно появился высокий человек в прожженном, перепачканном халате. Сразу же, говорит Беккерель, меня охватило ощущение беспокойства и тревоги. Казалось, этот человек только что покинул поле битвы, самое пекло.
Сжав кулаки, наклонившись вперед, он стремительно шагал по узким дорожкам, и на его лице ясно была видна мучительная, напряженная работа мысли. Беккерель говорит, что незнакомец был поразительно похож на Бодлера, каким он изображен на знаменитом портрете кисти Курбе: запавшие глаза под массивным лбом, резкие морщины у рта; упрямо выдвинутый подбородок.
Внезапно этот человек останот вился и простоял несколько минут совершенно неподвижно. Потом поднял руки; пальцы начали быстро двигаться, словно собирая в воздухе какой-то прибор. Закончив работу, человек машинально обошел невидимый, несуществующий барьер, словно опасаясь задеть его и повредить.
Немало друзей было и у Десеня: писатели, поэты, художники.
Когда Десеня просили рассказать о дальних странах, он отбирал самое красочное и ни слова не говорил о пережитых трудностях, не жаловался на опасности и лишения. Вот почему "Путешественники", которых Эмиль Верхарн посвятил Десеню, наполнены такой торжественной созерцательностью:
Многим казалось, что Миар и Десень идут совершенно разными путями. Между тем все было значительно сложнее. Десень объявил о своем намерении исследовать подводную растительность; это навело Миара на мысль ввести в практику фармацевтической химии высокие давления.
Полгода "Рыбка", шхуна Десеня, провела у островов Эгейского моря. Рослый англичанин-инструктор помогал Десеню надевать громоздкое водолазное снаряжение и, глядя в пространство, говорил: "Вам, конечно, наплевать на правила, но я обязан их повторить".
И он их повторял. Матросы налегали на рукоятки помпы, начинался спуск. Десень подолгу бродил на небольшой глубине, присматриваясь к загадочному миру водорослей. Он забывал отвечать на сигналы.
Поздней осенью, когда "Рыбка" возвращалась в Марсель, англичанин, флегматично сплюнув за борт, сказал Десеню: — Я спорил сам с собой — на хорошую выпивку против двух пенсов, — что это плохо кончится.
Там, внизу, не место для прогулок. Надо работать — и пробкой наверх. Но вы живы, а в трюме у нас полно вонючей травы. Все это трудно объяснить.
— Возможно, — согласился Десень. — Нечто подобное говорил мне и господин Франс: дьявол всегда на стороне ученых.
