Хидэёри еще раз посмотрел на молчаливо сидящего монаха и вдруг узнал его. Как же давно это было — перед ним с бритой головой в монашеских одеждах восседал сам Тода Хиромацу, прозванный в военных кругах Железным Кулаком. Человек, долгое время являющийся правой рукой Токугава-сан и более десяти лет назад ушедший в буддийский монастырь замаливать грехи прошлого.
Долго же ему их замаливать!
Подчиняясь вдруг охватившей его злобе, Хидэёри замахнулся мечом, надеясь одним мощным ударом снести голову врага, но в последний момент что-то привлекло его внимание: внизу, в долине полыхнула какая-то белая вспышка. Хидэёри застыл с занесенным мечом, в то время как его самураи тоже начали всматриваться в странную и красивую картинку: по зеленому лугу летела белая молодая кобылка, весело играя с ветром.
— Хороший знак. — Подумав, Хидэёри опустил меч. Грациозное животное весело гонялось по лугу, уморительно подскакивая, вставая на задние ноги и чуть ли не переворачиваясь через голову. — Живи, старик. — Наследник Тайку в последний раз взглянул на так и не проснувшегося Хиромацу, вдруг представив себя ребенком, чье лишенное души тело — пригоршня осенних листьев — упало на руки каменного изваяния монаха.
Приказав своим людям следовать за ним, он повернулся к Хиромацу спиной и, нимало не опасаясь подлого удара, начал спускаться с холма. Когда они почти что выбрались на дорогу, прозвучал гром. Но дождя не было.
Хочешь освободиться от беспокойств, терзающих тебя? Умри.
Хидэёси родился в семье крестьянина Яэмона, в деревне Накамура, что в провинции Одавара, в конце зимы пятого или шестого года Тэнбун. Придворные льстецы убеждали Хидэёри в том, что его отец — отпрыск обедневшего самурайского рода, предки которого служили пехотинцами асигару, но Хидэёри знал наверняка, что у него крестьянские корни. Отец никогда не стеснялся признавать это. Признавать, что он, крестьянин из деревни Накамура, сумел поставить на колени всю Японию, в то время как сынки даймё были способны только сочинять стихи и переплетать ноги с женщинами.
Отец рассказывал, что после смерти его отца, деда Хидэёри, его мать вышла замуж во второй раз за злого, жестокого человека, ненавидящего пасынка.
— Отчим был хуже некуда! Я целыми днями ходил с синим опухшим лицом и разбитыми губами. Вот как он меня учил уму-разуму. Хороший был человек! — неожиданно подытоживал он, умиляясь тому, как маленький Хидэёри выпучивал на него глаза. — Отличный человек. Если бы он не бил меня каждый день, разве я додумался бы сбежать из дома и стать самураем? Так и крестьянствовал бы в деревне на нашем наделе, так бы и гнул спину на самураев. Какое-то время я нанимался то к нашему господину, то к его соседям. Соседи обычно более охотно берут к себе воинов, служащих до этого поблизости. Такие ребята отлично знают территорию предполагаемого противника, как пролезть туда незаметно, где стена в замке похуже, и друзья у них есть, и родители. Можно и в качестве шпиона послать, и если убить кого, они лучше сориентируются…
Потом в Суруге началась заварушка, а где воюют, всегда нужны новые самураи, и я, потолковав со своими ребятами, друзей к тому времени уже было с избытком, все такие же, как и я, сорвиголовы, пошли грязь дорожную месить в Суругу, под знамена клана Имагава. Правда, хозяева там больно чопорные были, как же — древний род, клан, свой герб, родственники при дворе спины гнут, крестьян не брали, брезговали. — Отец весело взъерошил челку Хидэёри. — И тебя бы не взяли. Ни за что бы не взяли, светик мой ясноглазый. Пришлось убить какого-то самурая и назваться его именем — Киносита Токитиро. Каково? — Отец смеется. — Вот под таким чудным именем и поступил я в десяток самурая Мацусита Наганори, вассала Имаґава.
— Это не тот самый Мацусита Наганори, из замка Кусано? — спрашивает Хидэёри.
— Он, — отец смеется, прикрыв щербатый рот ладонью, — ровно через пятьдесят лет я нашел и отблагодарил десятника Мацусита Наганори за доброту его и ласку. Это хорошо, когда тебя захочется поблагодарить спустя много лет, много смертей, много дорог… Я пришел к нему и сказал: помнишь меня, бывший десятник Мацусита Наганори? Помнишь желторотого юнца — самурая Киносита Токитиро?
— Помню, господин! — склонился он в поклоне. А сам дрожит — умора, зубы так и клацают. Видать, решил, бедолага, что я его покараю за былую строгость.
— Так вот, теперь, когда я стал тайку, я хотел бы отблагодарить тебя, подарив замок и земли. — Отец проникновенно смотрит в глаза Хидэёри и вдруг снова смеется, и велит выпить с ним как мужчина с мужчиной. Сладковатое саке слегка дымится, пить его горячо и прекрасно. Лицо отца раскраснелось над паром, рядом две женщины подливают саке отцу и сыну, Хидэери не видит их лиц, но да это и не важно.
