— Не люблю рассказывать одну и ту же историю по два раза. — Хёбу Мията сидел с закрытыми глаза, точно слушая что-то доступное только ему, сидел и улыбался — не человек а медитирующий Будда! — Впрочем, я мог бы рассказать что-нибудь другое, по желанию присутствующих здесь. — Он обвел внимательным взглядом собравшихся, явно наслаждаясь всеобщим вниманием.
— Вы желаете, чтобы кто-нибудь из присутствующих предложил вам тему? — Староста впился вытаращенными глазами в умиротворенное молодое лицо Хёбу Мията, с изящными, ухоженными усами. — Но это такая честь, такая честь! Право, не знаю. Недостоин такой чести. Вот разве что наш гость, многомудрый Такеси-сан, секретарь покойного Кияма-сан… Да, с его умом и знанием жизни можно интересную тему найти.
— Действительно, Такеси-сан, а придумайте, о чем расскажет нам Хёбу-сан, только не очень сложное, чтобы и женщины могли понять, — рассмеялась жена старосты.
— Расскажите нам о женщинах. — Такеси принял чашечку с чаем, не переставая изучать лицо Хёбу Мията, которое казалось ему одновременно и знакомым и незнакомым.
— О женщинах так о женщинах. Я расскажу вам, как Будда оценивал разные типы жен, достающиеся мужьям. Думаю, что эта тема, так или иначе, будет интересна всем присутствующим. — Он пригубил из своей чашки, скорее не глотнул, а именно коснулся поверхности чая губами, как это любил делать Кияма, и, вдохнув аромат, закрыл глаза. — Мудрые священные книги сохранили для нас наставления для всех жен, — начал он с расстановкой. — В свое время я прочитал их великое множество, но самыми интересными мне показались слова самого Будды, когда один человек попросил его дать наставления для его невестки.
Из-за щелок век мелькнул задорный огонек.
— Будда сказал, что… — он сделал паузу, словно ожидая, что ему помогут, и, не дождавшись, резко повысил голос, как актер театра Кабуки, — жены делятся на убийц, воровок, госпож, друзей и служанок.
Услышав это, женщины начали вскрикивать, закрывая лица рукавами и веерами, а староста от неожиданности громко пустил газы.
— Да, именно так, — подтвердил слова Просветленного Хёбу Мията, — убийцы, воровки, госпожи, друзья и служанки — все в восходящем порядке от самого плохого — жены-убийцы, ненавидящей своего мужа и стремящейся сделать его жизнь адом и в конечном итоге свести его в могилу. Воровки, тайком от мужа отдающейся другому. Госпожи, властвующей над мужем. Друга, с которым мужчины могут поделиться и горем и радостью, получив совет и поддержку. Высшая форма жены, названная великим Просветленным, есть форма «служанка» — женщина-служанка, всегда заботятся о своем супруге, помогает ему. Высшая цель женщины — быть служанкой для своего мужа, — он сделал выразительную паузу, открывая глаза и оглядывая всех присутствующих, — но высшая цель мужчины — стать идеальным слугой для своего господина. Об этом следует не забывать! — Сказав это, Хёбу-сан поднял вверх палец и, поклонившись присутствующим, поднялся со своего места, сославшись на неотложные дела и обещая через одну стражу выслушать Такеси у себя дома, когда тот вдоволь откушает со славным старостой. После чего деревенский самурай и обе его женщины покинули дом старосты.
— Как странно! Речи управляющего вашей деревни напоминают мне речи ученых мужей, которые в свое время я имел честь записывать, — немного подумав, нарушил наступившую тишину Такеси. — Будет очень приятно время от времени беседовать с таким умным человеком.
— Действительно, странно, Такеси-сан, век живи, ума не наживешь. Господина Хёбу я знаю с самого его рождения, повитухой была у его матери, — подливая мужу чая, затараторила жена старосты, — в жизни не видывала, не слыхивала, чтобы он так складно говорил, как теперь. Ну, не говорит — песню поет!
— Действительно, уважаемый, Хёбу Мията всегда был самым тихим и скромным из всей их семьи, никогда слова лишнего из него не выудишь, а тут, почитай с самых похорон нашего даймё, словно кто язык ему развязал! — Хлопнул себя по коленкам староста.
— Или чей-то присобачил. — Толстуха засмеялась, ее дочь подсела поближе к гостю, чтобы налить ему свеженького чайку.
— И то правда, каждый день новая притча, одна мудренее другой, и где он их понабрался, ни разу не вылезая дальше замка? — осмелела старостина дочка. — Не иначе как дух какой в него вселился.
— Добрый дух, — захихикал староста, портя воздух.
— Да уж, добрый, не тот, что сейчас говорит из твоей задницы, старый пьяница, — весело толкнула его в плечо жена.
