Гелимадоэ полностью

Ганзелин расходовал свои средства осмотрительно. У его дочерей никогда не было новых, красивых платьев, никогда они не были одеты по моде. Конечно, говорить о крайней нужде семьи не приходилось — просто Ганзелин не признавал за своими дочерьми права щеголять в нарядах. Франтовство было ему отвратительно, он презирал его до глубины души. В нем сказывался сын дорожного рабочего. Полагаю, девушки противились такому суровому уставу, но, вероятно, со временем всякий ропот, не возымев никакого результата, прекратился. Бедные Гелимадонны, которых уже одно только прозвище, прицепившееся к ним по милости чудака отца, делало смешными, даже не надеялись скрыть с помощью портновского искусства врожденные недостатки. Если бы и нашелся такой смельчак — скажем, из старых холостяков или вдовцов, — что вознамерился бы извлечь корысть из Гелениного трудолюбия, Лидиной кротости, Марииного добросердечия, он тотчас растерял бы свою храбрость, едва увидев этих трех граций, направляющихся воскресным днем к костелу в старомодных шляпках, которые они носили по многу лет подряд, в немыслимых кофтах с басками и обвисших юбках из материи, прочность которой противостояла даже воздействию резкого предгорного климата. Невозможно было полюбить превосходные человеческие качества, облеченные в такое старье! Но ведь я описываю их праздничные наряды. Что уж говорить о повседневной одежде, когда они с утра впрягались в предписанную диском работу! Кто из мужчин тонкого воспитания не отшатнулся бы, встретив свою избранницу в чудовищной соломенной шляпе или запачканных навозом деревянных башмаках?

Когда платья в конце концов изнашивались до дыр, а шляпы непоправимо портились от дождя, когда жалобы дочерей уже взывали к небесам, Ганзелин неохотно поднимал крышку своей шкатулки и выдавал каждой, — разумеется, по справедливости, — деньги на новую экипировку. После этого в домике на деревенской площади наступали светлые праздничные дни, как бывает за полярным кругом, где солнце восходит лишь один раз в году. Наступало время некоего цветения, увы, цветения запоздалого, ибо бедняжки разучились уже идти в ногу с модой. С жадностью нищего, которому после долгих мытарств выпал счастливый лотерейный билет, бегали они по лавкам и накупали всякой всячины, стараясь при этом еще и выгадывать в цене. Результат, как и следовало ожидать, оказывался самым что ни на есть плачевным. Пожалуй, до этих бесполезных трат они были одеты лучше. Впрочем, все могло объясняться оптическим обманом, — ведь наше старое платье не может быть красивее нового, но старое выглядит привычнее, в то время как к новому еще надо привыкать. К тому же сам Ганзелин с живейшим интересом обсуждал покупки, и за ним всегда оставалось последнее слово. Только Дора по праву красавицы пыталась отстоять свой вкус, однако обе вешалки и непритязательная Мария вкупе с отцом, обожаемым домашним тираном, настаивали на своем, так что она была вынуждена подчиниться, чтобы потом несколько вечеров кряду проливать потоки напрасных слез.

Говоря о пугалах, я, понятно, имею в виду главным образом трех старших сестер. Издавна подмечена и стала общеизвестной истина, что молодой, цветущей девушке всякий наряд к лицу, что красота победно пробьется сквозь любую самую неприглядную оболочку. Дора выходила в город, одетая нисколько не лучше своих сестер, но казалось, только на ней одной — новые вещи, а остальные просто донашивают посла нее. Даже старомодная юбка не могла скрыть соблазнительной округлости ее покачивающихся бедер, а обвисший капюшон не мог затенить блеска ее глаз. Между своими убогими сестрами она выглядела как вишня рядом с орешником, как роза среди репейника.

Поэтому не приходится удивляться, что у нее был поклонник. Правда, он не относился к числу блестящих, самоуверенных поклонников; сей молодой человек был нерешителен, подвержен колебаниям, а ко всему прочему совсем некрасивый. Некрасивый и, по правде говоря, глупый. Он служил учителем, звали его Пирко. Росточку Пирко был невысокого, значительно ниже Доры. Губы его походили на два ивовых листка, — узенькие, плоские и блеклые. Вокруг этого неприятного рта торчала рыжеватая стерня; на шишкастой, редькой вверх, голове остался лишь венчик волос ржавого цвета. Все лицо его было словно вогнутым внутрь, а на выпуклых глазах лежали тяжелые, белые веки.