Вдруг сузились стены и вплотную обступили их, сразу как-то одряхлев и покрывшись трещинами. Древние каменные стены уплотненного и прожитого цивилизациями времени. Отделилась серая заскорузлая штукатурка, обнажив вмятины и пустоты в кладке. В одном из таких углублений лежала свернувшись ядовитая змея. Ее обратившееся в камень жало чуть не коснулось его лба. Оно было такого же цвета, как и седые стены, и казалось таким же безжизненным, как они. И только глаза змеи светились, источая глубоко спрятанную в них магическую силу.
Луций задержал дыхание, рассматривая ее. В стене вдруг образовался небольшой пролом, заросший плющом и прикрытый папоротником, будто ресницами. Они вошли в него.
Словно они попали в склеп — ужасный дух запустения встретил их. Тяжелый маятник продолжал равномерно стучать и здесь.
Будур потянула Луция назад:
— Давайте вернемся.
Он огляделся: стен и прохода больше не было видно. Их окутывал легкий туман, сквозь который было видно не дальше чем на несколько шагов. Но в этом видимом пространстве предметы проступали довольно отчетливо. Он пробормотал:
— Нам нужно идти дальше. Это ведь все один обман, что тут нас окружает.
Они медленно шли между деревьями и голыми изгородями из кустарника, как это выглядит в природе обычно поздней осенью вблизи промышленных городов. Капли тумана падали с голых веток, по которым прыгали вороны. Ужасное дыхание смерти разлилось в воздухе, слышалось ржание коней, вой собак, грохот колес и шум шагов, шаркающих под непосильной тяжестью.
— Мы, должно быть, попали на живодерню. Да вот же она.
Они стояли на площадке, где была вытоптана вся растительность, деревья вырублены. Луций прочитал надпись на щите:
Распределительный лагерь № 23, секция № 1
Гора бесцветной студенистой массы росла, непрерывно дрожа. Вороны кружили вокруг нее плотными стаями, выхватывая полоски тягучей, вязкой субстанции. Непрерывно подкатывали грузовики с новыми грудами массы и наращивали гору. Их двигали моторы, лошади, а также люди и собаки. Фигуры в желтых куртках крюками сгружали содержимое с машин.
Но одновременно казалось, что гора уменьшается. Цепочки носильщиков наполняли ведра, бочки, плетеные корзины и уносили их отсюда, к другим кучам, которые колыхались в садах. Казалось, эти люди ничего не видят и не слышат и полностью погружены в свой цикл. Окликнуть их было бы в высшей степени опасно. Они заглянули в чудовищную кухню мира титанов. Но одновременно угадывался триумф в высотах, где зрелище воспринималось как великолепие, дерзкая шалость и переходило в благоухание аромата, и это предчувствие было еще более тягостным, чем само лицезрение. А невидимый маятник продолжал отсчитывать удары.
Луций почувствовал, что уже первые картины увиденного сломили его, и им овладело отчаяние. В него заползла пустота бездны, одолевая его своей страшной мощью и ликуя, что взята крепость, осада которой продолжалась довольно долго. И герой, и рыцарь, и Орфей тоже были тут бессильны. Последним триумфатором стал червь.
— Я связался с вещами, превосходящими меня в силе. Вы правы, нам надо вернуться.
Они повернули назад. Тропинка петляла среди садов и вывела их на дорогу, по которой извозчики возвращались в город. В ярмарочных ларьках бабы торговали шнапсом и грубой деревенской едой. Маятник все раскачивался и гудел, как зловещий городской набат. Будур повеселела и вела Луция за руку. Впечатление было такое, что она уже забыла про то зрелище, совершенно убившее его.
Они вошли на окраину, где стояли первые городские дома. Улицы были перекрыты сводами, а стены домов освещены каким-то непонятным светом; они шли словно по ходам лабиринта. Какая-то зловещая, тягостная неразбериха заполняла эти ходы, до слуха доносились жалобные стоны и причитания. Казалось, что толпы людей кружат по лабиринту, не находя выхода.
Проходя мимо, они видели, как в подслеповатых подземельях ходят по кругу невольники, вращая давильные камни и качая воду, — в каменный пол впечатался след их ног. Даже в формах ручных механизмов и приспособлений повторялся мотив их принудительного труда — в валках, катках, часах, мельничных жерновах, колесах и кругах любого вида. Глаз отдыхал, если встречались изогнутые линии, спирали или хотя бы такие овалы, как черепаший панцирь.
Они заглядывали в комнатушки, где грудами лежали книги и пергамент и где юноши и старцы покрывали бисерным почерком длинные свитки — галерные рабы, чье настроение колеблется от тупого удовлетворения до отчаяния.
Порой вспыхивало зарево пожаров. В их отблеске слабо мерцали вывески — «Молельня», «Вино», «Дом терпимости». Раздавались также пугающие крики.
Пьяные девки теснились, окончив работу, перед мрачными трущобами, откуда вывалившимися красными языками текли ручьи вина и крови. Какие-то фигуры ворочались в этом грязном месиве. Народ глазел на все с откровенной алчностью. Гул машин перекрывал царивший хаос звуков.
