— Что сказать... мне попросту все равно, — ответила она. — Разве я животное? Зачем ты рассказываешь мне, чего и сколько ест скот? Да голодайте вы — вся ваша армия... может быть, только это мне интересно. Вы напиваетесь, как сейчас ты набрался йядахла, и убиваете.
— Здесь все думали, что в бою от меня не будет толка, — тихо сказал он, — поэтому меня поставили заготавливать фураж для скота. А ведь это оскорбление для сына Хранителя Колеса! Мне пришлось узнать все эти цифры, женщина, и с некоторых пор я стал видеть в них смысл. Я понял, в чем ценность цифр. Год от года сезон роста трав сокращается — день ото дня каждый год. Теперешнее лето было просто убийственным для фермеров. Перешеек Чалц умирает от голода. Ты сама увидишь. И все это известно Аспераманке. Что бы ты о нем ни думала, он никогда не был дураком. Такой поход, как наш, в котором участвуют одиннадцать тысяч человек, вряд ли еще когда-нибудь состоится.
— Значит, моему несчастному континенту теперь не угрожает вторжение сибишей.
Лутерин усмехнулся.
— За мир вам придется заплатить. Армия на марше подобна нашествию саранчи — но даже саранча умирает, если на ее пути больше нет корма. Город Истуриача скоро будет отрезан от всего мира. Полностью отрезан. Город обречен.
Мир вокруг становится все более враждебным, женщина. А мы впустую тратим те запасы, которыми располагаем...
Лутерин снова прилег к напряженному телу пленницы и спрятал лицо в ее ладонях. Но прежде чем сон и хмель одолели его, он снова приподнялся и спросил, сколько ей лет. Она отказалась отвечать. Тогда он ударил ее по лицу. Торес Лахл всхлипнула и призналась, что ей тринадцать лет и один теннер. Она была младше его на два теннера.
— Слишком молода для вдовы, — сказал он с удовольствием. — А завтра — завтра, я думаю, тебе не удастся отделаться так легко. Я больше не фуражир для лойсей. Завтра ночью разговоров не будет, женщина.
Торес Лахл ничего не ответила. Она так и не уснула, но лежала неподвижно, в отчаянии глядя на звезды в небесах. Когда Беталикс опустился ближе к горизонту, звезды затянули облака. Стоны и хрипы умирающих долетали до ее слуха. В эту ночь от эпидемии умерли двадцать человек.
Но утром те, кто выжил, поднялись такие же, как прежде, потянулись, размяли руки и, выстраиваясь в очередь к хлебному фургону, перешучивались с друзьями. По два фунта хлеба на каждого, вспомнила она.
На этом долгом марше домой не нашлось бы ни одного солдата, кто мог сказать, что дорога ему в радость. И тем не менее разбивая лагерь, каждый испытывал незамысловатое удовольствие от чувства товарищества, сознания того, что отмерен очередной кусок пути к дому, оттого, что каждую новую ночь встречаешь на новом месте. Была простая радость каждый день оставлять позади золу старого костра и радость развести новый костер, смотреть, как языки пламени лижут мелкие ветки и сухую траву.
Эти занятия и радость, которую они доставляли, были стары, как само человечество. Разумеется, некоторые занятия были еще древнее и иногда всплывали в сознании людей из тех слоев времени, когда человечество только нарождалось — подобно тому, как языки маленького костра лизали сухую траву; к тем дням относился великий поход человечества на восток из Геспагората, когда люди решились наконец отказаться от благословенной защиты анципиталов и подняться над званием домашнего животного.
Ветер нес с севера, из приполярных областей Сиборнала, холод, но возвращающимся домой солдатам этот воздух нес дух родины. Было приятно вдыхать его, приятно было ступать на землю, зная, что каждый шаг приближает тебя к дому.
На душе у офицеров царила не такая тишь и благодать, как у нижних чинов. Рядовым хватало и того, что они уцелели в бою и возвращались домой, где их наверняка ожидает радушный прием. Но для более прозорливых положение вещей виделось не столь простым. Существовал также вопрос гораздо более сурового режима внутри границ Сиборнала. И другой: можно ли считать эту победу успехом.
И тем не менее офицеры, от Аспераманки до самых нижних чинов, постоянно говорили о победе, хотя и чувствовали, что на фоне преображения, охватившего своими когтистыми лапами мир, на фоне этого непрерывного и необратимого превращения вещей в их полную противоположность, победа все больше походила на поражение — поражение, не принесшее ничего, кроме шрамов, перечня мертвецов и дополнительных ртов, которые приходилось кормить.
Как обычно, беда, не желая приходить одна, привела с собой «жирную смерть», которая, усугубляя ощущение подавленности, легко и быстро распространялась среди войска, не отставая от самых быстроногих отрядов.
