Лутерин не мог бы точно определить, где находится. Он представлял, что лежит в подземном стойле какого-то огромного раненого животного. Раненый и умирающий зверь все равно продолжал искать его, заглядывая во все углы. Стоит зверю отыскать его, и он бросится на человека, сокрушит и раздавит, сотрясаясь в агонии.
В конце концов он поднялся с койки. То, что он слышал, было голосом ветра. Ветер задувал в отверстия Великого Колеса, порождая в нем целые хоры стонов. Скрипы и скрежет знаменовали движение Колеса.
Лутерин поднялся и сел. Монахи Колеса пустили его внутрь и тем самым спасли от дальнейших преследований и бедствий или мести отца, а прежде чем поместить его в камеру, отпустили ему все грехи. Таков был обычай Колеса. Человек, попавший в камеру Колеса с бременем грехов, скорее всего сойдет с ума.
Он поднялся и встал. Ужас случившегося объял его душу, и он с содроганием взглянул на свою правую руку, на пятна крови на правом рукаве куртки.
Принесли еду. Над головой в узком каменном колодце послышался говор, потом шорох. Еда состояла из ломтя хлеба, сыра и ломтя мяса, возможно, жареного стунжебага, в куске холста. Значит, наверху Беталикс клонится к закату. Очень скоро малая зима вступит в свои права, и Беталикс на несколько теннеров исчезнет за горизонтом. Но внутри горы Харнабхар это мало что изменит. Жуя хлеб, Лутерин ходил по камере, исследуя ее с вниманием человека, рассматривающего помещение, которое должно стать его миром на ближайшие десять лет.
Архитекторы Харнабхара воплотили в размерах камеры главные астрономические понятия, руководящие жизнью Харнабхара. Высота камеры составляла 240 сантиметров, что соответствовало шести неделям теннера, умноженным на сорок минут в часе, или пять раз по шесть недель на восемь дней в неделю.
Ширина камеры в широкой части составляла 2,5 метра — 250 сантиметров, что соответствовало десяти теннерам в малом году, умноженным на число часов в сутках.
Длина камеры составляла 480 сантиметров, что соответствовало числу дней в малом году.
Возле стены стояла койка, единственный предмет мебели в камере. Над койкой находился лаз, через который поступала провизия. В глубине камеры имелось отверстие, служащее уборной. Отходы падали в тоннель, ведущий под Колесо в камеру с биогазом, где благодаря добавке нечистот, овощей и помета животных из монастыря образовывался метан, идущий на освещение и обогрев Колеса.
Камера Лутерина была отделена от соседней камеры стеной толщиной 0,64159 метров — если прибавить это число к ширине камеры, получалось число пи. Сидя на койке, привалясь спиной к стене, он смотрел на стену слева от себя. Это была неподвижная цельная скала, образующая четвертую стену камеры почти без зазора между стеной и массивом самого Колеса. В этой стене были вырублены две ниши: в высокой помещался рожок с биогазом, обеспечивающий камеру теплом и светом, а во второй, нижней, несколько цепей, намертво вмурованных в стену.
Продолжая жевать хлеб, Лутерин подошел к дальней наружной стене и взял в руку отрезок цепи. Казалось, цепь в его руках истекает потом. Он бросил цепь на пол, и та упала вниз, в малую нишу. Цепь состояла из десяти звеньев, по одному на каждый малый год.
Он постоял не двигаясь, не сводя глаз с цепи. За ужасом собственного преступления вырастал новый ужас — ужас заточения. Посредством этой цепи из десяти звеньев Колесо надлежало перемещать в пространстве.
Он еще никогда не пытался взять в руки цепь. Он понятия не имел о том, сколько времени он пролежал в прострации, пока весь мир, все его прошлое проносилось, подобно птице, сквозь его сознание. Все, что ему удалось вспомнить — это пронзительные звуки монашеских труб, доносящиеся откуда-то выше Колеса, после чего Колесо начинало свое горизонтальное движение, продолжающееся половину дня.
Исследование наружной стены наполнило душу Лутерина страхом. Наверняка он сумеет смириться с этим не сразу. Эта стена отныне станет единственным, что будет меняться в его камере. Отметины на стене станут картой его странствия сквозь скалу; наблюдая за этими отметинами, опытный узник сможет чертить свой путь сквозь время и гранит.
Внутреннюю стену, неподвижную стену камеры, покрывали сложные узоры, вырезанные предыдущим обитателем. Портреты святых и рисунки половых органов свидетельствовали о смешанных настроениях предыдущего узника или просто о различных обитателях. Были и стихи, календари, признания, расчеты, графики. Не осталось ни одного свободного дюйма. На стене запечатлелись души давно умерших. Палимпсесты страданий и надежд.
Можно было прочитать несколько революционных лозунгов. На самом верху была вырезана очень ясная и чистая молитва, вознесенная богу по имени Акха. Во многих местах старые письмена были затерты более поздними, напоминая о том, как одно поколение сменяет другое. Некоторые из ранних надписей, теперь неясные, были сделаны изящным легким почерком. Некоторые были на языке вязи, давно уже исчезнувшем из этого мира.
