Он направляется в комнату Джагу и стаскивает его с кровати. Джагу взвывает, и вой этот полон отчаяния, как у ребенка, которого наказывают за проступок, не доступный его пониманию. Отец пышет гневом и по-настоящему опасен. Он толкает брата через всю комнату. Для отца это немыслимое проявление жестокости, он никогда родных и пальцем не трогал. Моя сестра бежит наверх прятаться. Мама плачет на кухне. Я наблюдаю, как сцена движется к своей безобразной кульминации, из-за шторы в гостиной, словно смотрю фильм на замедленной скорости.
И тут из своей комнаты появляется бабушка с сердитым взглядом волчицы. Она орет на моего отца, лишь подливая масла в огонь. Ее глаза горят углями, а язык мечет молнии: «Не смей трогать его!»
«Убирайся!» – приказывает она Джагу, стремительно укрывшемуся за ее спиной.
Я никогда еще не видел ее такой устрашающей. Ее бенгальский изворачивается бикфордовым шнуром назад, к своим деревенским истокам. Я могу разобрать несколько фраз, щедро приправленных акцентом и идиоматикой. Авиаракетами вылетают слова «чрево», «омыть», «скверна». Когда я складываю из клочков целое, его яд поражает. «Если ты ударишь его, я водой омою чрево свое, дабы вычистить твою скверну. Я омою чрево свое», – говорит она.
Теперь и мой отец заливается слезами. Его голова тяжело опускается. Кажется, он безмерно устал. «Вымой это, – едва слышно умоляет он. – Вымой, вычисти, вымой…»
Прогресс науки зависит от новых методов, новых открытий и новых идей – возможно, именно в таком порядке.
Если мы правы, <…> то возможно вызывать в клетках предсказуемые и наследуемые изменения. Это давняя мечта генетиков.
Что за мастерское создание – человек! Как благороден разумом! Как беспределен в своих способностях, обличьях и движениях! Как точен и чудесен в действии! Как он похож на ангела глубоким постижением! Как он похож на некоего бога!
Зимой 1968-го Пол Берг вернулся в Стэнфорд после 11-месячного академического отпуска, проведенного в Ла-Хойе, в Институте Солка. Бергу исполнился 41 год. У него было атлетическое телосложение и привычка слегка горбиться при ходьбе. Детство в Бруклине наложило едва уловимый отпечаток на манеры Берга – это ощущалось, скажем, в том, как в пылу научного спора он вскидывал руку и начинал предложение со слова «смотри». Его восхищали люди искусства, особенно художники и особенно абстрактные экспрессионисты: Поллок и Дибенкорн, Ньюман и Франкенталер. Берга очаровывала отлично удавшаяся им трансмутация старого языка в новый: то, как художники сумели приспособить ключевые инструменты абстракционизма – свет, линии, формы – к сотворению гигантских холстов, пульсирующих необыкновенной жизнью.
После защиты диссертации Берг занимался биохимией[607] в Университете Вашингтона в Сент-Луисе вместе с Артуром Корнбергом, и с ним же потом основал кафедру биохимии в Стэнфорде. Большую часть своей академической жизни Берг изучал синтез белков, но поездка в Ла-Хойю дала ему возможность обдумать и другие темы. Забравшийся на высокое плато над Тихим океаном, Институт Солка по утрам часто прятался за плотной стеной тумана, напоминая монашескую обитель. Присоединившись к группе вирусолога Ренато Дульбекко, Берг сфокусировался на изучении вирусов животных. Все 11 месяцев он размышлял о генах, вирусах и передаче наследственной информации.
Особенно заинтересовал Берга обезьяний вирус 40, или SV40, поражающий клетки обезьян и человека. Каждый вирус, образно выражаясь, профессиональный носитель генов. У этих существ очень простая структура: часто это не более чем генный комплект в оболочке – «плохие новости в белковой упаковке»[608], по выражению иммунолога Питера Медавара. Внедряясь в клетку, вирус теряет оболочку и начинает использовать клетку как фабрику для копирования своих генов и производства новых оболочек, в результате чего наружу выходят миллионы новых вирусов. Это жизненный цикл, дистиллированный до самого необходимого, до чистого смысла. Вирусы существуют для того, чтобы заражать и размножаться, а заражают и размножаются для того, чтобы существовать.
