Катя не успела даже отойти от матери, когда на них коршуном налетела Дарья Павловна. Как всегда неожиданно, как всегда резко, она, просканировав Катин наряд с макушки до пят за несколько секунд, довольно всплеснула руками:
– Катюша, как я рада, тебя видеть! Ну что за красавицу ты вырастила, Вероника!
– И я очень тебя рада видеть, Даша. Как дела, как муж?
– Все прекрасно, дорогая! Все очень хорошо. Приехала со своим сыном и дочкой, вон они стоят с отцом, – Дарья Петровна махнула в сторону своего супруга, рядом с которым стояли ребята Катиного возраста. Катя хотела подать знак своим знакомым, чтобы те подошли, но Дарья Павловна снова пошла в атаку. – Катенька, ну что за колье! Я так и знала, что оно тебе прекрасно подойдет! До чего же оно чудесное, а как мягко подчеркивает цвет твоей кожи! Ах, это платье! До чего хороша, детка! Настоящий черный лебедь!
Катя обменялась с матерью взглядами.
В окружении Кожуховых (в основном из-за политики Сергея Анатольевича, яро поддерживаемой старшим Охотниковым) было принято подкупать друг друга через детей, поэтому эти люди, пусть и дарили друг другу не пустячные вещи, все-таки серьезно тратились именно на детей. Это поддерживало дружбу между семьями и тесно связывало младшее поколение друг с другом. Так они пытались построить новую элиту России, которая была бы связана между собой не только знакомствами, но и по возможности кровными узами. Идея была хороша, но только эти дети имели мало уважения к советам и пожеланиям родителей. Выросшие в годы поднятия либерализма, а потом вынужденные смотреть за скорым угасанием идеологии свободы и (в меньшей степени) равенства, они беззастенчиво предавали родителей на каждом шагу. Их временами совершенно непотребное поведение за границей, когда они высмеивали кормящую их отцов родину, в соцсетях, на закрытых вечеринках, их откровенное пренебрежение учебой и погоня за мигом наслаждения – все это было разочарованием и головной болью людей, каждый из которых мечтал положить начало своему клану талантливых и влиятельных людей. Инстинктивное недоверие родителей к детям и насмешливое презрение родителей детьми оставляло каждого члена семьи одиноким, и можно было с уверенностью сказать, что многих из них связывали лишь деньги. Этим российским Форсайтам не суждено было даже умереть уверенными в могуществе своей семьи – с их смертью, не пережив надолго расточительство детей, должен был умереть и нечестно, нечаянно нажитый капитал.
– Я нахожу, что это украшение подобранно с отменным вкусом, – Катя расплылась в улыбке, с удовольствием подпуская матери шпильку. – Будь у меня возможность, я бы носила его каждый день, но к чему тратить блеск этих камней на тех, кто не способен оценить настоящее Картье.
Дарья Павловна с выражением триумфа и гордости метнула взгляд в Веронику Кирилловну, на лице которой уже застыло самое мягкое, располагающее выражение. Женщина на мгновение отвлеклась, чтобы подозвать свою дочь, и Катя повернулась к матери:
– В какой шкатулке, говоришь, лежит твое колье?
Вероника Кирилловна отмахнулась. Именно из-за язвительного Катиного языка она не была способна испытывать к ней нежных чувств. Возможно, она, пропустившая первые десять лет жизни своего единственного ребенка, не могла смириться с тем, что эта язвительная, циничная, нелюдимая девочка и правда была ее дочерью – отражением самой Вероники Кирилловны, которое до того детально показывало ее неприглядные черты, что женщина отказывалась их принимать.
Сколько бы Дарья Павловна ни пыталась копировать французское изящество, во всём у нее получалась английская чопорность, а порой и простое русское барство. Тонким вкусом она не обладала. Для нее все было хорошо, что таковым считалось среди людей ее класса и прежде ее эстетические вкусы вполне удовлетворяли золотые унитазы. Она и французов-то копировать начала только после знакомства с Вероникой Кирилловной и Катей и вот уже три года даже во сне размышляла о том, как бы половчее вылепить из Софии такую же кроткую и тонкую девушку, какой становилась Катя каждый раз, когда разыгрывала из себя идеальную дочь.
Удивительно в этом было то, что София, прекрасно понимая, откуда растут ноги бзика ее матушки, так сильно докучавшего ей, все же не возненавидела Катю. Она была из тех прекрасных людей, которые предпочитали бить по крапиве палкой, а не выкапывать ее. Сколько бы она избежала нравоучений, если бы только ей удалось сбить с Кати нимб, который водрузила на ее голову Дарья Павловна! Но она не пыталась. Можно с уверенностью говорить о том, что такая мысль даже не посещала Софию, потому что голову Кожуховой она видела в том же божественном блеске. Они не были близки, и, обмениваясь дежурными приветствиями, Катя все также держала перед собой сложенные на поясе руки и кротко улыбалась.
– София, – они обнялись, и Катя, мягко удерживая в своих руках ее оголенные предплечья, сказала: – Ça fait longtemps6!