– Так, анализы Натальи Владимировны, – мужчина положил перед собой листок и надел очки. – Ну, за исключением алкоголя и следов легких наркотиков в крови, у пациентки все в порядке. Впрочем, ей двадцать лет, чему удивляться? Мы промоем ей желудок, подержим под капельницами, и все будет с ней хорошо, не волнуйтесь. У нас бывают разные случаи, и это не самый тревожный. Все с ней будет хорошо.
– Спасибо.
– Если вы захотите остаться, можем предложить вам отдельную палату.
– Нет, спасибо, – Катя больше не могла ничем помочь, а в больничных стенах ей всегда было тревожно. – Я лучше поеду к себе. Утром привезу ей вещи.
– Хорошая идея, – поддержал ее доктор.
– Как она придет в себя, скажите, чтобы написала мне. Или нет, давайте я ей лучше записку оставлю. Спасибо, доктор. Могу я попросить вас написать какое-то заключение, чтобы я могла отправить его отцу?
– Без проблем.
Катя написала пару строчек на стикере с ресепшена и прилепила его на тумбочку рядом с койкой Наташи. Ее лицо было очень бледным. Под плотно закрытыми веками беспокойно бегали глаза. Ее губы слегка припухли, красная помада расползлась по губам. Катя решила, что обязательно нужно будет взять с собой мицеллярную воду, потому как иначе Наташину водостойкую косметику не смыть.
Глава 11. Южный берег Крыма
Дима принадлежал к тем людям, которые не способны сидеть долго в четырех стенах. Время от времени ему так или иначе было необходимо выйти на улицу, чтобы немного размяться, потому что квартира, как он приучил себя думать, была ему мала. Стены опостылели еще в апреле, май был чуть ли не последней каплей. Его тошнило от штор, от компьютерного стола, от гантелей, от гудящего холодильника и вообще от всего, что было с этой квартирой связано. Но как бы сильно его не тянуло уехать из Москвы, деваться было некуда: сообщение между городами было частично ограничено. Все в этой ситуации с пандемией оставляло привкус «недо-»: вакцину придумали, но выходить на улицы не советуем, пандемия отступила, но не до конца, граждане свободны в передвижении, но не все, сообщение ограничено, но частично. Это состояние неопределенности, часто недосказанности ярко чувствовалось в годы пандемии, а после только усугублялось
Когда, наконец, по новостям сообщили об открытии туристических центров страны (правительство уже не могло их поддерживать из собственного кармана), Дима был чуть ли не первым среди тех, кто купил билеты в Крым и забронировал апартаменты в Ялте. Утром 1 июля он сошел с трапа в аэропорту Симферополя и наконец-то почувствовал, как расходится его грудная клетка в глубоком счастливом вдохе.
В этом году на Южном берегу влажность была выше обычного, и на улице было не столько жарко, сколько душно. Дима добрался до квартиры пропотевший, но довольный. Последний проект нужно было сдать в начале августа, и он планировал хорошенько отдохнуть три недели июля, берясь за работу постольку-поскольку, а потом вернуться в Москву и быстро доделать оставшееся.
Русский народ был склонен к безвременной панике. Не далее как месяц назад они скупали гречку и туалетную бумагу, сейчас же пытались заработать на любой ерунде. Зная за соотечественниками эту черту, подкрепляемую непризнанной склонностью к стяжательству, Дима не удивился, увидев на кухне на столе сахарницу и коробку с чайными пакетиками, к которым были прикреплены записки с расценками. Дима посмеялся с хозяйки, предлагавшей ему купить чайный пакетик за 25 рублей, и убрал чай и сахарницу в навесной ящик.
Первые дни в Ялте было не так много народа, как можно было ожидать. Дима гулял по полупустому берегу, заплывал далеко в море, не боясь кораблей и катеров, которые прежде в туристический сезон не давали укрыться от шумного берега даже в воде. Он мог часами качаться на волнах или валяться на песке, с нетерпением ожидая, когда сюда повалят толпы таких же, как он, закостеневших людей. Но пока на берег выходили только полные бабки в шляпах и чепчиках и щелкали семечки, сидя под железной крышкой навеса.
Ялта наполнялась туристами постепенно, и за это время Дима успел подняться на Аюдаг, прогуляться в Партените и, оправдывая свое звание человека без тормозов, залезть в одиночку в подводный грот под Ласточкиным гнездом.
Дима много читал про тот грот и выдвинулся в путь с раннего утра, взяв с собой фонарик и маску. Когда он доплыл до жерла грота, он почувствовал то, ради чего он все это затевал, – страх и волнение, сжимавшие сердце такими же тисками, какими его охватывает любовь. Сопровождения у Димы не было, помочь ему никто не мог – впрочем, в том не было ничего нового.