– Ага. Видала б ты, как Галка своим Толстым размахивала. Жанна д'Арк отдыхает. А вчера пошли с Валеркой к Гришке на читку, так там и вовсе ледовое побоище вышло. Начали спорить по поводу поэзии, ну и снова подрались. Гришке снова бровь рассекли, а она у него с дядьмишиной потасовки только-только зажила. Невезучий прям такой. Валерке тоже досталось. А вообще весело было.
– Чего ж тут веселого? – не переставала удивляться Катька. – Сплошные телесные повреждения.
Танька пожала плечами, мол, кому что нравится.
– А ты куда сейчас?
– Да извещения вон снова разношу. Собрание завтра в клубе намечается. Будет вроде предварительного экзамена.
– Тю, – присвистнула Танька. – Так завтра ж уже тридцатое. Какой смысл?
– А я почем знаю? Мне велено, вот и разношу.
– Ясно. Ты про Митьку-то слыхала?
– А что? – встревожилась Катька.
– Уезжать собрался. Прям эпидемия какая-то. Пахомов с Нинкой первого января в Москву податься решили. Теперь и Митька с ними за компанию. А он тебе что, ничего не говорил?
– Нет, – удивленно протянула Катька и тут же спохватилась. – Наверное, не успел просто.
– Ага, – хмыкнула Танька. – Не успел. Вчера цельный день всем про это уши прожужжал, а тебе не успел.
Катька закусила губу. «Вот ведь гад, – подумала она. – Я тут страдаю, мучаюсь, вся прям извелась – показывать ему письмо или не показывать, а он втихаря от меня смыться надумал».
Заметив побледневшее лицо почтальонши, Танька решил сгладить свою резкость.
– Да ты близко к сердцу не бери, Кать. Может, правда не успел. Он же, сама знаешь, себе на уме. Может, это.
хотел тебе сюрприз сделать.
Но тут же про себя подумала: «Опять я чего-то не то ляпнула. Какой уж тут сюрприз? „Привет, милая, я уезжаю"?»
Катьке слово «сюрприз» тоже не понравилось, но все эти словообразования ее мало трогали – ее больше интересовали факты. А факты были упрямыми, как и сам Митька.
– Ладно, Тань, – сказала, вставая со стула, Катька. – К тебе вон покупатели пришли, а мне пора извещения дальше разносить.
– Конфетку хочешь? – виновато спросила Танька и протянула ей пару «мишек».
Катька вздохнула: «Давай».
Выйдя на улицу, она прислонилась к ржавому столбу с табличкой «Осторожно, кабель», на которой какие-то умники переправили «а» на «о». Нужно было срочно решать, что делать. Через три дня Митя уедет. А письмо? А что письмо? Отдашь его – уедет, не отдашь – уедет. Катька почувствовала себя пойманной в мышеловку – дергайся, не дергайся, все равно помрешь. Правда, перед смертью можно хотя бы скушать сыр. Но Катькина мышеловка была изощренно садистской конструкции – в ней даже не было сыра. «Ладно, – подумала она, вздохнув, – отдам письмо, хоть совесть чиста будет».
На ватных ногах она добралась до Митиного дома и позвонила.
Дверь открыл Климов-старший.
– О, Катерина! По делам или в гости?
– Да я... только это... извещение занести.
– Да ты проходи, чего встала? – засуетился Климов.
– А Митька дома? – спросила Катька, проходя в дом и топоча сапогами, сбивая налипший снег.
– Да уехал Митька-то.
В глазах у Катьки потемнело, как темнеет экран телевизора, когда садится трубка. Лицо Климова и предметы вокруг превратились в мутные черные пятна и поплыли, поплыли, поплыли.
– Уже? – хриплым шепотом спросила и, не дождавшись ответа, рухнула в обморок.
Антон сидел на полу библиотеки, окруженный ворохом разбросанных газетных листов, и немигающим взглядом смотрел на стенд с «фотороботами» пионеров-героев.
Со стороны его растерянное сидение выглядело не то чтобы очень живописно, но для какого-нибудь соцреалистического полотна под названием «Крах на мировой бирже» вполне подходяще. Звонок телефона заставил его вздрогнуть и выйти из оцепенения. Он встал, подошел к деревянному ограждению, отделяющему читальный зал и библиотечные полки, и поднял трубку – звонила Нина.
– Тош, ты как? Домой не собираешься?
– Да... наверное... скоро пойду, – с каждым словом в голосе Антона нарастала уверенность.
– Хорошо. Я тебя жду. Ты не забывай, что нам же еще надо собираться.
– Я помню.
Неожиданно Антон почувствовал такой прилив нежности к Нине, что в глазах защипало, и он добавил:
– Я тебя люблю.
– Я тогда пойду, – невозмутимо отозвалась Нина, – поставлю обед на плиту, давай быстрее. Чмок.
Затем раздались короткие гудки.
«Женщины – все-таки странные люди, – подумал Антон, рассеянно кладя трубку на место, – не говоришь, что любишь – обижаются, а говоришь – не слышат». Он обернулся и посмотрел на ворох разбросанных газет. «Надо бы убраться, хотя... какая разница?» Им овладело какое-то тоскливое безразличие, при котором всякое действие и всякая мысль упираются в один большой и жирный вопросительный знак, который своей тенью перечеркивает все прочие вопросы, поступки и размышления. И пока не сдвинешь ты этот вопрос с места или не заменишь его адекватным по величине ответом, ничего у тебя не выйдет. Почти машинально Антон достал записную книжку, нашел в ней номер своего знакомого в райцентре под фамилией Емельчук и позвонил ему.
