— Ах, это вы? — удивленно, нерешительно проговорил Татаров и Савинков увидел: — побледнел.
— Здравствуйте, Николай Юрьевич! — весело сказал он, пожимая руку.
— Присаживайтесь, — проговорил Татаров.
— У меня к вам дело.
— Пожалуйста, — опуская бороду, сказал Татаров Он смотрел на брюки Савинкова в полоску, заметил, что ботинки грязны, «без калош ходит», — подумал Татаров.
— Видите ли, Николай Юрьевич, члены следственной комиссии по вашему делу, все, кроме Баха (внезапно, но естественно солгал Савинков) сейчас в Варшаве. Я полагаю, в целях вашей реабилитации необходимо устроить допрос, дабы вы могли защититься, мы же с своей стороны могли бы выяснить дело. Получены новые сведения, весьма меняющие дело в благоприятную для вас сторону. Товарищи поручили мне зайти к вам спросить: — желаете ли вы дать показания?
— Я ничего не могу добавить к уже данным, — проговорил Татаров, не подымая головы. Савинков осмотрел его, опять как в Женеве, представляя, как рухнет с громом на землю под ударами товарищей.
— Но я говорю, Николай Юрьевич, в нашем распоряжении новые данные. Вот, например, вы указывали на провокатора в партии. У нас есть теперь данные, могущие быть может реабилитировать вас окончательно.
— Да, я говорил о провокаторе. И сейчас скажу, провокатор «Толстый», Азеф.
— Откуда у вас эти сведения?
— Эти сведения достоверны. Я имею их из полиции. Моя сестра замужем за приставом Семеновым. Он хорош с Ратаевым. Я просил его, ввиде личной мне услуги, осведомиться о секретном сотруднике в партии. Он узнал, провокатор — «Толстый», Азеф.
— Ну видите, — произнес Савинков, — если вы могли бы документально подтвердить это, хотя прямо скажу, я лично полицейскому источнику полностью не доверяю.
— Я понимаю, но здесь, Борис Викторович…
— Я понимаю, Николай Юрьевич, — перебил Савинков, — но разбор этого материала — дело следственной комиссии in corpore мне поручено пригласить вас. Вы хотите притти?
Он видел, как Татаров волнуется, теребит, мнет бороду.
— А кто там будет?
— Чернов, Тютчев и я.
— А еще кто?
— Больше никого.
Татаров молчал, соображая.
— Ну хорошо, — проговорил он. — Я приду. Какой адрес?
— Улица Шопена 10, квартира Крамер. Спросите госпожу Крамер.
— Хорошо. В восемь?
— В восемь.
В передней, в приоткрытую щель смотрела Авдотья Кирилловна.
— Скажите, — остановил вдруг Татаров Савинкова, проговорив тихо: — Как же так, вы подозреваете меня и не боитесь притти ко мне на квартиру. Ведь, если я провокатор, я же могу вас выдать?
— А разве я вам сказал, что мы подозреваем вас? Я в это не верю ни одной минуты, Николай Юрьевич. Для того и приехала комиссия, чтоб окончательно выяснить.
— Ну хорошо, до свиданья, — проговорил Татаров.
— До свиданья, до завтра. Только, пожалуйста, не запаздывайте.
Легкой походкой Савинков спускался лестницей, на которой дворничиха зажигала керосиновую лампу. На улице Савинкова охватило чувство хорошо выполненного дела: — в восемь Татаров будет на улице Шопена.
В доме № 10 на улице Шопена оживление началось с пяти. А с шести Веневская села в гостиной в кресло. Была бледна, глаза обвелись черным кругом. Вероятно не спала ночь. Калашников то ходил по кабинету, то что то насвистывал, то выходил в корридор, часто заходя в уборную.
В дальней, пустой комнате, согнувшись за столом писал Савинков.
Назаров и Двойников пили чай. Они были друзья с юности, как еще привезли их отцы из деревни и отдали на Сормовский в мальчики.
— Нет, Шурка, правды на свете, — откусывал сахар крепким зубом Назаров. — Во время восстания сколько народу побили, теперь дети малые по миру бродят. Бомбой бы их всех безусловно, вот что…
— Эх, Федя, — качал головой Двойников, — оно так то так, да все таки, брат, к такому делу с разлету не подходи. К такому делу надо в чистой рубахе итти, может даже я и недостоин еще, например, послужить революции, как вот Каляев.
— Брось трепать, Шурка, — хмурился Назаров, — в рубахе, не в рубахе. Надо убить? Надо. Значит концы в воду, ходи кандибобером.
Назаров допил, по привычке перевернул чашку вверх дном, утерся, сказал:
— Ну я иду со двора.
Допив чай, Двойников произнес со вздохом что-то вроде «ииээхх!» и зашумел редкими ударами сапог к окну на улицу.
— Стало быть, Марья Аркадьевна, выходите к нему вы и проведите в гостиную, тогда он отрезан. Я выйду из кабинета.
— Товарищ Калашников, скажите, вы убеждены, что это предатель?
— Да. А что?
— Я боюсь, вдруг ошибка, это ужасно.
— Какая вы чудачка, Марья Аркадьевна. Он предал товарищей, послал их на виселицу.
— Нет, я знаю, убить надо.
В это время в дверь с черного хода раздался несильный стук. Веневская и Калашников вздрогнули.
— Он? Не может быть, рано, — проговорил Калашников и бросился в коридор. Веневская видела, он держится за карман. Знала — в кармане финский нож.
Кто то вошел с черного хода. — Вот шаталомный, — услыхала Веневская голос и смех Назарова.
— Опоздал, чорт возьми, города не знаешь, извозчик дуралей попался, — говорил Моисеенко.
— Все в порядке, товарищ Моисеенко, — сказал Калашников.
Двойников тихо свистнул у окна. Все вздрогнули.
