Роковую роль сыграли двое: комендант города Киверчук и ставший «знаменитым» командир Запорожской казачьей бригады и фактически 3-го гайдамацкого полка Семесенко. Во время знаменитого погрома ему было всего 22–23 года. В конце мировой войны он служил офицером. Тщедушный полуинтеллигент, неврастеник, больной «дурной болезнью», от которой его вплоть до самого отъезда из Проскурова лечил доктор Абрахам Салитерник.
В городе были расквартированы два полка (15-й Белгородский и 8-й Подольский) — остатки регулярной армии, всего около 700 человек. С ними местное население поддерживало вполне мирные отношения. Приход с фронта бригады Семесенко и 3-го гайдамацкого полка полностью изменил картину. Сразу по прибытии (6-го февраля) Семесенко узурпировал власть и издал «наказ», которым запрещал сборища, демонстрации, митинги и… погромы (!) — под угрозой расстрела.
О подготовке большевиками переворота населению ничего не было известно. День выступления из-за его полной неподготовленности подпольный губернский штаб несколько раз отодвигал, а затем и вовсе отменил восстание, сочтя момент неподходящим. Горячие головы из проскуровского подполья (в основном молодые рабочие) с этим не согласились. Контактов с еврейским населением у них не было. Перед самым восстанием они все же предупредили начальника центрального бюро квартальной охраны Шенкмана, интересуясь его позицией. Как Шенкман, так и его подчиненные возражали против выступления, считая, что его единственным и очевидным результатом станет еврейский погром. Интересная деталь: телеграф обслуживал не только петлюровских атаманов, но и заговорщиков, что говорило о симпатиях к ним.
Как и следовало ожидать, восстание провалилось на первых же порах: солдаты двух регулярных полков, поднятые большевиками, двинулись на станцию, где в эшелонах квартировали петлюровцы, но тех оказалось куда больше, чем ожидалось. Солдаты, не вступая в бой, отошли в казармы или попросту разбежались, равно как и заговорщики. Теперь настала очередь евреев, которые восприняли суету в районе станции как нечто совершенно постороннее.
Атаман Семесенко собрал в ресторане «Сан-Ремо» своих «соратников», устроил им банкет и потребовал клятвы, что они
Объявив себя верховной властью в городе и окрестностях, Семесенко на какое-то время подчинил себе коменданта-антисемита Киверчука, хотя некоторые свидетели позже высказывали предположение, что, находясь в тени, Киверчук по сути руководил антисемитскими акциями, уступив атаману ответственность за них.
Резня проходила на редкость организованно. Прибыв в зону намеченной акции в конном и пешем строю, имея санитарный отряд для оказания помощи пострадавшим казакам (начальник санотряда доктор Скорник), петлюровцы разбились на группы по 3–5 человек и приступили к делу. Они входили в еврейские дома и вырезали всех поголовно. От предлагаемых им денег небрежно отказывались, иногда даже рвали их, гордо заявляя: «Мы денег не берем: мы за душой пришли». Фактов изнасилования и грабежа зафиксировано мало: это сбивало темп. Стреляли только по убегавшим. В основном резали, рубили, кололи штыками. Закончив в одном доме, переходили в следующий. Зона погрома была оцеплена казаками, что не давало возможности вырваться за ее пределы, но кое-кому все же удалось бежать. Так как погром проходил почти беззвучно, в городе не сразу узнали о происходившем.
Городской комиссар Таранович бросился к Семесенко — безрезультатно. Он дал телеграмму одному из главных помощников Петлюры — полковнику Шаповалу; тот приказал погром прекратить, на что Семесенко откликнулся: «На сегодня хватит». По сигналу кавалерийского рожка гайдамаки прекратили резню, собрались в условленном месте и строем, наскоро почистив обмундирование, отправились к своим стоянкам за городом. Позади шел санитарный обоз. Доктор Скорник, одна из медсестер и два санитара (фамилии не сохранились) принимали самое активное участие в резне, позабыв снять повязки с красным крестом. Когда другая сестра милосердия возмутилась этим, повязки были брошены на землю.
Итоги дня: зарезано, заколото, зарублено около 1400 человек (беру минимальную цифру).
Ночью на свет в окнах, который некому было потушить (его зажгли еще в пятницу, а резня проходила в субботу), двинулись мародеры. Это были и казаки, и крестьяне окрестных деревень, и городские подонки. Иногда они по ошибке заскакивали на свет в дома христиан, извинялись и шли дальше.
