Временное правительство полностью отдавало себе отчет, что от успеха задуманного наступления зависит его дальнейшая судьба.Комиссар Юго-Западного фронта Борис Савинков нагрянул в штаб 8-й армии под самый вечер. Он был запылен, вид усталый, знаменитая челочка на обширном лбу прилипла. Недавний столичный щеголь, модный писатель, он ничем не напоминал того уравновешенного человека, каким два месяца назад пожаловал к Корнилову в штаб Петроградского военного округа. Вместо прежнего вылощенного денди перед командующим армией сидел уставший от трудов, изгвазданный в грязи чернорабочий. Впрочем, самому Савинкову эти превращения нравились невыразимо. Это Корнилов уловил с первой минуты.
– Генерал, мы привезли вам неприятное известие. Недавно в расположении 114-го пехотного полка убит комиссар Линде.
Об этом неожиданном убийстве Корнилов уже знал. Комиссара Линде, вольноопределяющегося из столичного Волынского полка, погубило собственное безрассудство. Он усвоил вихревую манеру своего кумира Керенского. Надо уметь разговаривать с озлобившимися окопными солдатами. Линде же принялся их стыдить, срамить, назвал трусами. Фронт – не столичная аудитория с восторженными курсистками.
Филоненко сидел скромно, молча, лишь посверкивал глазами. Лавр Георгиевич был доволен, что комиссар при штабе его армии в такие дни не суется под руку. По сути дела, он Филоненко еще не видел, не сталкивался с ним. Как армейский комиссар, он пристегнулся к комиссару фронта и, видимо, именно в этом полагал свои главные обязанности. Как и в Петрограде, он не отходил от Савинкова ни на шаг.
В новом облике, фронтовом, Савинков понравился Корнилову. В Петрограде знаменитый террорист и писатель выглядел великосветским хлыщем, завсегдатаем салона Гиппиус и Мережковского. Здесь он демонстрировал умение говорить с людьми и ладить, завидную небрезгливость и, главное, необходимый такт, не позволяя ни себе, ни Филоненко мешаться под ногами фронтовых начальников. Каждый обязан заниматься своим делом. Комиссары во главе с выборными комитетами призваны обеспечить идеологическую сторону предстоящих жестоких сражений.В новом свете увиделся Савинкову и Корнилов. Боевой генерал находился в привычной обстановке. Здесь он уверенно чувствовал себя повелителем тысяч и тысяч солдат, сведенных в бригады, дивизии и корпуса. Взглядом писателя Савинков отметил маленькие, аристократические руки генерала, коричневые, сморщенные, с громадным аляповатым перстнем на мизинце (несомненно, с перстнем связано какое-то предание, перстень был явно азиатского происхождения). Савинков подумал, что в этих сморщенных коричневых руках военачальника с древними монгольскими глазами сосредоточена колоссальная сила. Эти руки обучены и привыкли держать вожжи власти. Савинков пытался обхаживать нелюдимого генерала еще в Петрограде, он проникся стремлением окончательно завоевать его доверие здесь, в боевой обстановке. Доверие Корнилова обернется его безоговорочной поддержкой. Такой человек был необходим Савинкову для успешного исполнения задуманного. Голова планирует, замышляет, а руки исполняют. Голова имелась, и неплохая голова, требовались руки, сила, готовность подчиняться и исполнять.
Никак не в состоянии обособиться от своего писательского ремесла, Савинков вдруг едко подумал, что, пожалуй, впервые так придирчиво рассматривает старорежимного царского генерала не как объект для террористического акта, а как желанного драгоценного соратника.
Уже назавтра Савинков четко сформулирует лозунг, под которым начинал исполнение всего задуманного. Лозунг этот был: «Под красным флагом Керенского, под крепкой рукой Корнилова – вперед, к победе!» Он провозглашал его сам и заставлял повторять на бесчисленных солдатских митингах своего верного Филоненко.
Керенский… Никто не верил, будто Савинков всерьез преклонился перед военными талантами ловкого, удачливого адвоката, вдруг нацепившего серебряные шпоры. Угадывалась всего лишь обязательная закулисная игра, все та же проклятая политика, так осточертевшая Корнилову за время службы в Петрограде. Еще меньше верил в бескорыстное служение своего патрона привычно безмолствующий Филоненко. Не далее как сегодня, совсем недавно, по дороге в Каменец-Подольск, в штаб 8-й армии, Савинков принялся рассказывать своему спутнику о том, что вытворяет Керенский в покоях Зимнего дворца. Безродный выскочка, настоящий п а р в е н ю, он помешался на барских причудах и завел в Зимнем порядки похлеще царских. Но если государя отличало милостивое обращение со своей челядью, то адвокатишка сдурел настолько, что хлещет дворцовую обслугу по щекам. По Петрограду ползли слухи о безобразных ночных загулах в царских покоях, о кокотках и реках шампанского. «Добром не кончит», – мрачно пророчествовал Савинков.
