Бои предстояли трудные. Об этом Симоняку напоминал генерал-лейтенант артиллерии Леонид Александрович Говоров. С июня он командовал Ленинградским фронтом и несколько раз уже побывал в дивизии. Говорил он обычно мало, больше смотрел и слушал. Вид при этом у него всегда был хмурый, суровый. И глядя на него, трудно было угадать - доволен он виденным или нет.
Перед боями Говоров встретился с Симоняком в штабе 55-й армии. Разговор был коротким.
- Мы провели недавно, - сказал командующий, - несколько частных операций под Старо-Пановом, Путроловом и Ям-Ижорой. Зацепились за Ивановское. Вашей дивизии, товарищ Симоняк, надо, форсировав Тосну, пробиваться в глубь вражеской обороны, навстречу войскам Волховского фронта. Вы к этому готовы?
- Ждем сигнала, товарищ командующий.
Полки дивизии подтянулись к району боевых действий. В батальонах и ротах проходили партийные и комсомольские собрания, солдатские митинги. На один из них попал и Симоняк. К началу он опоздал. Подошел, когда с машины-полуторки произносила речь худенькая черноволосая женщина. Она держала в руках косынку, которая развевалась на невском ветру, подобно красному стягу. Женщина говорила горячо и взволнованно о жизни ленинградцев, об их доблести в труде и беззаветной борьбе.
- Кого мы считаем ленинградцами? - спрашивала женщина и тут же сама отвечала: -Не только тех, у кого отметка в паспорте, что они родились или жили в нашем городе до войны. Ленинградцы - это все те, кто защищает его от фашистских душегубов и вешателей. Вы все, товарищи бойцы, наши братья ленинградцы.
- Кто это? - обратился Симоняк к начальнику штаба 269-го полка Меньшову.
- Учительница с Выборгской стороны Чернецкая.
- Душевно говорит. Людей за живое задела.
Вокруг стояли плотной стеной командиры и бойцы. Волнение было на их лицах.
Отвечали представительнице Ленинграда Говгаленко, сержант Клюквин, ефрейтор Соловьев. Их речи тоже пронизывала боль за страдания ленинградцев, ненависть к врагу.
Слова действовали словно детонаторы. Ни одного человека война не обошла стороной. В кармане Симоняка лежала фотография жены. Александра Емельяновна прислала ее недавно из Куйбышева. Просила никому не показывать.
Николай Павлович смотрел на снимок, и сердце холодело. Тяжело, видно, приходится Шуре. Недоедает, конечно, недосыпает, себе, видимо, во всем отказывает, чтоб ребят поддержать. Симоняк, не медля, написал письмо.
Здравствуйте, дорогие мои!
Ваше письмо получил. Твою фотографию, Шура, тоже.
Что с тобой стало, просто понять не могу. Ведь здесь народ большие трудности испытывает, питался зимой крохами, и то редко сейчас встречаешь таких, как ты выглядишь на фотографии.
Шура, ты должна думать и о себе. Ведь ребят надо поднимать. И это ложится на твои плечи. Я далеко от вас, и как помочь тебе, просто ума не приложу...
Радует меня одно, что духом ты сильна. Это - хорошо. Я тоже жду встречи с вами. Но она может быть лишь после разгрома врага. В нашей казачьей породе никто и никогда не был рабом. Буду биться сам и заставлю других драться до последнего. Умрем, но врагу не поддадимся.
Из письма узнал о Витином житье, увидел его на фотографии. Замечательный казак растет, здорово он вытянулся. Умно смотрит. Как бы хотелось взять его на руки и высоко-высоко подбросить, как бывало раньше. Еще хотелось бы послушать, как он говорит, читает маме стихи.
Ты просишь, чтоб я никому не показывал фотографию. Нет, я не могу ее таить. Показал ее всем, кто тебя знал, чтобы они увидели, как вы там, в тылу, живете. Выговорился, и мне вроде бы легче стало.
Зоя спрашивает, цела ли ее школа. Всё как прежде. Только кругом торчат стволы орудий, пулеметов, штыки. А я живу в лесу, в землянке. Квартира - прямо не нарадуешься. Лучшего на войне и не надо.
Пишите мне. Каждый день с нетерпением жду от вас вестей...
Симоняк отправил письмо, несколько успокоился. А вот на митинге невеселые мысли о семье вспыхнули вновь. Горько ему, тяжело каждому. Отцы и матери теряют детей, дети родителей...
Гитлеровская армия, оправившись от зимних поражений, перешла на юге в наступление, и опять, как в начале войны, скупые, суховатые сводки Совинформбюро вызывали тяжкое беспокойство. Линия фронта приближалась к Дону, к Кубани, к его родным местам. Что там происходит на юге? Как удалось немецким войскам продвинуться столь далеко?.. Митинг закончился. Говгаленко подвел к командиру дивизии учительницу и ее спутников - прихрамывающего пожилого рабочего и веснушчатого подростка в длинном, почти до колен пиджаке.
- Хорошо вы говорили, - сказал Симоняк Чернецкой.
Учительница, поправляя волосы, тихо ответила:
- И сотой доли не высказала того, что на душе, товарищ генерал.
Она отвела глаза, морщины на ее лице обозначились глубже и резче.
- Не станем посыпать солью свои раны, - заметил худощавый рабочий. Пользы от этого мало. О другом мы должны думать. Как фашистов разбить, на невысоком столбе Гитлера повесить.
- Почему же на невысоком? - удивился Говгаленко.
- Чтоб каждый мог в его харю плюнуть.
- Будет по-твоему, батя! Будет!
Прощаясь, рабочий неожиданно спросил:
