Через несколько минут артиллерийский дивизион открыл огонь. Корректировал Завьялов. Батарейцы били по штабу, окруженному фашистами.
Командир полка Афанасьев, узнав, какой опасности подвергается штаб, двинулся с автоматчиками на выручку. На окраине деревни Чернышеве Афанасьева ранило. Он остался в строю, руководил боем.
Автоматчики, поддержанные танками, разогнали фашистов. Полковое знамя не попало в руки врага. После боя Симоняк говорил с Афанасьевым. Тот и не заикнулся о ране.
- Какова дальнейшая задача? - спрашивал он.
- Пока держать оборону.
Сам Симоняк считал, что пора ставить точку. И сегодняшний поход со Щегловым еще больше утвердил его в этом убеждении. Левое крыло армии не имеет достаточных сил и средств, чтоб сломить сопротивление противника, а действия наших войск еще осложнила распутица. Ртутный столбик резко прыгнул вверх, снег начал таять, зимние дороги на болотах превращались в вязкое месиво. Как ни нажимай на командиров дивизий и полков, - выше головы не прыгнут, через реку Тосну не перескочат.
- Дело табак, - говорил Щеглов. - Придется Свиридову и Романову отрабатывать стойку смирно в кабинете Военного совета фронта. Не везет Владимиру Петровичу. Хороший он человек, культурный генерал, а вот...
- Что вот?
- На других фронтах крупные города берут, а здесь через Теткин ручеек не перебраться, к деревушке Поркузи ключей не подобрать. Это, кстати, не мои слова, в дивизиях говорят.
- Говорят те, которые дальше своего носа не видят.
Симоняк недовольно засопел. Эх, не перевелись еще доморощенные стратеги.
Дела 55-й армии скромные, негромкие. Красный Бор, несколько соседних селений... Об их освобождении ни строчкой не обмолвилось Совинформбюро. Но разве красноборская операция не сыграла своей роли? Немцам пришлось перебросить сюда еще шесть дивизий, и это облегчило наступление наших войск в районе Синявина. По данным фронтовой оперсводки, выровнен фронт приладожского коридора, занято несколько сильных вражеских опорных пунктов.
- Стой! Кто идет?
Адъютант Симоняка шагнул вперед, назвал пароль. Генерал и полковник подошли к штабу 342-го полка. Хладнокровный Кожевников на этот раз был сам не свой.
- Какая муха тебя укусила, Яков Иванович? - спросил командир дивизии.
- Зверев пропал.
Он сказал это с такой горечью, что чувствовалось - очень дорог ему молодой комбат.
- Вас вызывают, товарищ полковник, - доложил телефонист, - Челухов.
Кожевников схватил трубку. Замполит сообщал, что из экипажа танка приполз израненный радист. Зверев жив. Отправили ему на выручку танк и автоматчиков, но танк не дошел - подбили.
- Еще направь, да живее. Не жди, пока я приду...
- Мастер ты распекать, Яков Иванович, - заметил комдив.
- С ними по-другому нельзя. Вот они у меня где, - оправдывался комполка, показывая на широченную грудь.
- Нас ждут, Николай Павлович, - напомнил Щеглов.
- И поговорить не дает начальство, - усмехнулся Симоняк. - Выручайте Зверева. И дайте мне знать. Парень он славный, есть за что любить.
Кожевников позвонил под утро. Симоняк еще не ложился спать. Долго был в штабе армии. Там он откровенно высказал свое мнение - продолжать наступление нет смысла. Кроме больших потерь, это ничего не даст. Свиридов и Романов сказали: Надо подумать. Может, и верно, вспомнили о стойке смирно? Голос у Кожевникова был веселый.
- Выручили Зверева.
- Ты докладываешь так, будто Поркузи взял.
- Что Поркузи? Зверев дороже.
Как его вызволяли, Зверев рассказал Симоняку сам. Когда вернулся в батальон, его чуть не силком отправили в медсанбат. Там и навестил его командир дивизии.
- Просто беда с ним, - жаловался начальник медсанбата Макаров. - Хоть веревками к койке привязывай.
- Захочет убежать - и койку с собой унесет, - засмеялся Симоняк. - Такой парень. А что с ним?
- Три раны. Много крови потерял.
В медсанбате Зверева отмыли, перевязали, побрили. Но выглядел он неважно.
- Сколько здесь меня будут мучить, товарищ генерал? - с обидой в голосе спрашивал он.
- Я тут не начальник. Что врачи скажут - тому и быть. Верно, сестра?
- Так точно, - ответила, пряча улыбку, старшая медицинская сестра Зина Кособутская.
Ее в дивизии многие знали. Работала на Ханко в подземном госпитале, была правой рукой хирурга Алесковского. Сколько ран перевязали ее заботливые руки, сколько сердец обогрела добрая и милая улыбка.
- Слышал, брат? С врачами не спорь. Расскажи, как тебя спасали.
- Что рассказывать? Сидели в танке, как в ловушке. Решили - лучше живьем сгореть, чем в плен. Спасибо ребятам. Пробились к нам. Вначале я не поверил. Слышу, кричат: Вылазьте. Свои. А голос незнакомый. Так же было на Неве: идут к моему КП автоматчики, кричат свои, а оказалось - фашисты, чуть нас не перестреляли.
- Помню, - заметил Симоняк.
