Командир корпуса назвал несколько цифр. В январе сорок третьего года дивизия за семь дней продвинулась на восемь - десять километров. А на Карельском перешейке гвардейцы за два дня рванулись на двадцать четыре километра. И что характерно, потери корпуса ни в какое сравнение не идут с потерями противника. Финны оборонялись, сидели в укрытиях, лисьих норах, а потеряли значительно больше, чем наступавшие.
- Давно бы нам так воевать, - задумчиво проговорил Кузнецов, направляясь к выходу.
С трудом, словно неохотно, распахнулась тяжелая стальная дверь. Кузнецов и Симоняк выбрались на солнце, невольно зажмурились.
На обочине шоссе строились в походную колонну гвардейцы. Кузнецов подошел к ним. От имени Военного совета фронта он поздравил гвардейцев с новой победой.
- Вперед, на Выборг! - громко воскликнул он.
Операция на Карельском перешейке прошла так, как было задумано. Уже 20 июня над Выборгом взвилось алое знамя. Это было накануне третьей годовщины начала Великой Отечественной войны. К Симоняку приехали военные корреспонденты, поздравили с присвоением корпусу звания Ленинградского, просили поделиться мыслями о боевом пути ленинградской гвардии. Симоняк согласился. И 22 июня сорок четвертого года во фронтовой газете На страже Родины была опубликована его небольшая статья.
Бесконечно далекими, - писал он, - представляются сегодня первые дни Великой Отечественной войны. Три года - небольшой срок для истории. Но много ли таких трехлетий есть в истории армий и государств? Огромен путь, пройденный нами за эти три года, гигантски велики пережитые события, изумительны и несравненны победы.
Ворота в Германию
Рая с беспокойством поглядывала на часы. Ох уж эта Зойка! Ушла к подружке и пропала. Наверно, не за книжками они сидят, а в кино умчались.
После гибели матери Николай Павлович говорил Рае:
- Гляди за сестрой! Ты - старшая. Мне-то к вам выбираться сейчас трудно. Сама понимаешь!..
Рая понимала и, когда отец приезжал, старалась ничем его не волновать.
- Всё у нас идет хорошо, - уверяла она, - по-гвардейски.
Симоняк смеялся:
- По-гвардейски? А ну-ка, показывайте свои табели. Рая доставала институтскую зачетную книжку, Зоя - школьный табель.
- В общем-то неплохо! - оценивал отец. - А вот тройка сюда совсем некстати затесалась. Это уже не по-гвардейски.
Жили сестры в старом доме на Садовой улице, в здании военной комендатуры. Квартиру на Благодатном разрушило снарядом, а новой Симоняк не просил - было не до того. Да и казалось ему, что возле комендатуры дочерям жить спокойнее.
Как бы он ни был занят, о дочерях не забывал. То просил кого-нибудь из сослуживцев, ехавших в Ленинград, проведать Раю и Зою, а то и сам показывался на час-другой. Однажды взял дочерей к себе на командный пункт. Корпус в это время стоял под Нарвой, находился во втором эшелоне.
Несколько дней сестры прожили в отцовской землянке. Немецкие снаряды частенько рвались и впереди, и где-то позади, в лесу. Отец не обращал на это внимания, а Рая и Зоя, услышав ноющий свист, невольно втягивали головы в плечи. Отец успокаивал:
- Свистунов бояться нечего! Через нас они перелетают. Взорвутся где-то сзади...
Дочери еще долго вспоминали и глубокий котлован, в котором располагался отцовский блиндаж, и небольшую комнату, и земляной пол, покрытый лапчатыми еловыми ветвями, и простую солдатскую постель. Мы сейчас живем, как на курорте, - обронил как-то отец. Что же бывает во время боя?
...Зоя пришла домой в десятом часу. Вбежала в комнату и бросилась на шею старшей сестре.
- Ты слышала приказ?
- Какой приказ?
- Наши войска, - торжественным голосом произносила Зоя, - перешли в наступление на Карельском перешейке... Отличились войска генерал-лейтенанта Симоняка...
Симоняк приехал к дочерям в начале июля. Вид у него был усталый, на лбу пролегло еще несколько морщинок.
- Как тут у вас? Докладывайте! - сказал он, усаживаясь у стола.
Зоя покосилась на старшую сестру. И та, заметив ее взгляд, бойко ответила:
- Всё хорошо, папочка! Мы дружно живем.
Перебивая друг друга, Рая и Зоя торопились выразить свою радость: они и по радио слышали и в газетах читали о новой победе корпуса, о награждении отца орденом Суворова 1-й степени.
Симоняк, сдвинув брови, слушал дочерей.
- А ты, папа, вроде и не рад? Или, может быть, плохо себя чувствуешь. Заболел?
- Нет. Жаловаться на здоровье нельзя. Они долго сидели вместе, пока дочери не уговорили отца отдохнуть.
- Ложись, папочка! Устал ведь, мы видим!..
Симоняк прилег, сомкнул набухшие веки. Рая и Зоя, чтоб не мешать отцу, старались тихо двигаться, разговаривали шепотком.
А Симоняк не спал. После каждой операции им владело какое-то двойственное чувство. Конечно, его радовали боевые успехи гвардейцев, и похвалы командования, и поздравления друзей, и награды. И в то же время он испытывал горечь и боль, думая о потерях.
